Дуглас Престон Линкольн Чайлд 
Город Бесконечной Ночи

Пендергаст – 17

«City of Endless Night»: Grand Central Publishing; New York City; 2018
ISBN 1-4555-3694-6, 978-1-4555-3694-8
Аннотация

Незадолго до Рождества в Нью-Йорке начинается серия жестоких убийств. Жертвами маньяка, окрещенного символическим именем Палач, становятся миллиардеры, магнаты и олигархи, окружившие себя такой степенью защиты, что неуловимость убийцы, его ловкость и жестокий способ расправы повергает в недоумение все полицейское управление города. Дело довольно быстро выходит из-под контроля, пресса вещает о проповедническом характере действий Палача, предупреждает, что никто не в безопасности», рождая в Нью-Йорке паническую волну безумия и всколыхивая общественные беспорядки. Команда детективов под руководством лейтенанта Винсента д’Агосты, работая совместно со специальным агентом Пендергастом, пытается раскрыть это дело всеми возможными способами, однако на этот раз всем им кажется, что убийцу невозможно поймать. 

ГОРОД БЕСКОНЕЧНОЙ НОЧИ

Дуглас Престон, Линкольн Чайлд 
Город бесконечной ночи 

Линкольн Чайлд посвящает эту книгу своей жене, Лучии.
Дуглас Престон посвящает эту книгу Майклу Гэмблу и Шерри Касман.

1

Убрав руки в карманы, Джейкоб быстро шел впереди своего младшего брата, и на морозном декабрьском воздухе его учащенное дыхание мгновенно превращалось в клубы пара. Его брат Райан нес упаковку яиц, которую они только что купили в соседнем гастрономе на деньги, украденные Джейкобом из кошелька своей матери.
— Во-первых, потому что этот старик — настоящий засранец, — увещевал Джейкоб брата. — Во-вторых, потому что он расистский  урод. Он накричал на семью Нгуен и назвал их «отбросами» — помнишь?
— Да, но... 
— В-третьих, потому что в Кливленде он встал передо мной в очереди и наорал на меня, когда я сказал, что это несправедливо. Ты ведь и это помнишь?
— Конечно. Но... 
— В-четвертых, он развешивает на своем дворе все эти глупые политические плакаты. И помнишь, как он облил Фостера из поливочного шланга только за то, что тот пересек границу его участка?
— Да, но... 
— «Но» — что ?— Джейкоб остановился посреди улицы и взглянул на своего младшего брата. 
— Что, если у него есть пистолет?
— Он не будет стрелять в двух детей! Да и в любом случае, мы уйдем до  того, как этот сумасшедший старый придурок поймет, что произошло. 
— А вдруг он из мафии...
— Мафии? С фамилией Баскомб ? Ага, как же! Если бы он носил фамилию Гаргульо или Тарталья, мы бы не стали этого делать. А так… он просто обычный старый пердун, которому надо преподать урок, — охваченный внезапным подозрением, Джейкоб вдруг уставился на Райана. — Ты же не собираешься бросить меня, верно?
— Нет, конечно.
— Тогда ладно. Пошли. 
Джейкоб повернул за угол и пошел по 84-й Авеню, тут же свернув направо, на 122-ю улицу. Тут он замедлился, легко зашагав по тротуару, словно он всего лишь вышел на вечернюю прогулку. Украшенная Рождественскими огнями улица в основном была застроена частными домами и дуплексами, типичными для жилого квартала Куинс.
Джейкоб пошел еще медленнее.
— Только посмотри на дом этого старикашки! — сказал он брату. — У него темно, как в могиле. Он единственный, у которого нет света. Он как будто какой-то Гринч. 
Нужный им дом располагался в дальнем конце улицы. Фонари, льющие свет сквозь голые ветки деревьев, накрывали мерзлую землю паутиной теней.
— О'кей, вот, как мы поступим: прикинемся, что просто гуляем, как будто ничего не происходит. Потом ты откроешь коробку, мы разобьем кучу яиц об его машину, затем выбросим ее за углом и, как ни в чем не бывало, продолжим идти своей дорогой.
— Он все равно узнает, что это мы.
— Ты шутишь? Ночью? Да и потом — все соседские дети ненавидят его. Большинство взрослых тоже. Все  его ненавидят. 
— Что, если он погонится за нами?
— Этот старик? Да у него уже через семь секунд случится сердечный приступ, — засмеялся Джейкоб. — Как только эти яйца разобьются о его машину, они сразу же замерзнут. Готов поспорить, что ему придется намыливать ее раз десять, чтобы отмыть! 
Продолжая двигаться по тротуару, Джейкоб подошел к дому и осторожно двинулся дальше. Он заметил голубоватое свечение в панорамном окне двухуровневого фермерского дома — Баскомб смотрел телевизор.
— Кто-то едет! — прошипел Джейкоб. 
Братья успели спрятаться за кустами аккурат перед тем, как незнакомый автомобиль повернул за угол и проехал по улице, освещая фарами все на своем пути. Как только водитель скрылся из виду, Джейкоб почувствовал, что его сердце бешено колотится в груди. Райан вдруг запаниковал:
— Может, нам не стоит...
— Заткнись!
Джейкоб вышел из-за кустов. Улица, к несчастью, была освещена лучше, чем ему хотелось бы: источниками света служили не только фонари, но и рождественские украшения — светящиеся Санты, олени и ясли на лужайках перед домами. Что ж, по крайней мере, участок Баскомба выглядел немного темнее, чем соседние. 
Братья начали очень медленно приближаться к нужному дому, держась в тени стоящих вдоль улицы припаркованных автомобилей. Машина Баскомба — зеленый «Плимут Фурия», 71-го года, который он полировал каждое воскресение — стояла на подъездной дорожке и была припаркована совсем рядом с домом. Как только Джейкоб шагнул к ней, он тут же заметил хрупкую фигуру старика, сидящего в кресле-качалке и смотрящего на гигантский экран телевизора.
— Стой. Он здесь, рядом. Натяни шапку пониже. Накинь капюшон. И шарф. 
Мальчишки поправляли одежду, пока не сочли свою маскировку достаточной. Затем они затаились в темноте и стали ждать нужного момента между машиной и большим кустом. Время текло медленно.
— Мне холодно, — пожаловался Райан.
— Заткнись, — одернул его брат. 
Они продолжили терпеливо ждать подходящего момента. Джейкоб не свершать свою месть, пока старик сидит в кресле — это было слишком рискованно: все, что ему нужно было сделать, чтобы увидеть их, это встать и повернуться. Им придется дождаться, пока он уйдет. 
— А вдруг нам придется прождать здесь всю ночь?
— Просто заткнись. 
И тут старик встал. Его бородатое лицо и тощая фигура попали в зону освещения голубого экрана телевизора, когда он прошел мимо него, направившись на кухню.
— Пошли! 
Джейкоб подбежал к машине, и Райан последовал за ним.
— Ну же, открывай! 
Райан открыл коробку с яйцами, и Джейкоб взял одно. Нерешительно Райан сделал то же самое. Джейкоб бросил свое яйцо, которое оставило смачный отпечаток на лобовом стекле, затем еще пару — одно за другим. Лишь после этого Райан, наконец-то, бросил свое. Шесть, семь, восемь — они быстро опустошили всю коробку, целясь в лобовое стекло, капот, крышу, двери — в спешке бросая по паре штук... 
— Какого черта! — раздался рев, и Баскомб возник из боковой двери, направившись к мальчишкам быстрым шагом с высоко поднятой бейсбольной битой в руке.
Сердце Джейкоба перевернулось в груди.
— Беги! — закричал он брату. 
Бросив коробку, Райан развернулся, приготовился бежать, но поскользнулся на льду и упал.
— Дерьмо!
Джейкоб повернулся, схватил Райана за куртку и рывком поднял его на ноги. За это время Баскомб с поднятой битой почти до них добрался. 
Они вылетели с подъездной дорожки на улицу и помчались так, как будто за ними гналась свора адских псов. Баскомб преследовал их, и, к удивлению Джейкоба, у него так и не случился сердечный приступ. Более того — старик оказался необычайно быстрым, и вероятность, что он их догонит, теперь не казалась такой уж мизерной. Райан начал хныкать. 
— Вы, дрянные дети, я размозжу вам головы! — кричал позади них Баскомб. 
Джейкоб обогнул угол, следуя по Хиллсайд мимо нескольких закрытых магазинов и бейсбольных площадок, Райан бежал прямо за ним. Несмотря на то, что они мчались со всей возможной скоростью, старый ублюдок продолжал гнаться за ними, угрожая и размахивая своей бейсбольной битой. Но, в конце концов, он видимо, стал задыхаться и понемногу отставать. Братья повернули на другую улицу. Впереди Джейкоб увидел старую закрытую автостоянку, окруженную проволочным забором, где следующей весной собирались построить многоквартирные дома. Не так давно несколько детей проделали в заборе лаз. Он нырнул в него и пополз дальше, Райан от него не отставал. Теперь Баскомб действительно остался далеко позади, хотя его угрозы все еще разносились эхом по воздуху. 
За автостоянкой раскинулась промышленная зона с несколькими ветхими зданиями. Джейкоб осмотрел ближайший гараж с расслоившейся деревянной дверью и разбитым окном. Баскомб теперь окончательно скрылся из виду. Возможно, он остался за забором, но у Джейкоба было ощущение, что старый пердун все еще преследует их. Им нужно было найти место, где спрятаться. 
Он подергал дверь гаража: заперто. Осторожно, он просунул руку в разбитое окно, нащупал ручку, повернул ее изнутри, и дверь поддалась. 
Джейкоб проник внутрь, Райан вошел вслед за ним, а затем — осторожно и тихо — закрыл дверь и повернул затвор. 
Братья замерли в темноте, пытаясь отдышаться и сохранить при этом тишину. Джейкоб чувствовал, что его легкие вот-вот взорвутся.
— Мерзкие дети! — слышали они приглушенные крики, доносящиеся до них явно издалека. — Сейчас я надеру вам задницы!
В гараже было темно, и он казался пустым, за исключением осколков стекла на полу. Взяв Райана за руку, Джейкоб двинулся во мрак. На всякий случай им нужно было найти место, где можно было спрятаться на случай, если старик Баскомб догадается, что их надо искать здесь. Казалось, что сумасшедший старый простофиля действительно вознамерился избить их битой. Как только глаза Джейкоба адаптировались к темноте, он увидел у дальней стены кучу листьев — большую  кучу. Он потянул Райана по направлению к ней, немного разрыл листья, лег на их мягкую поверхность и, орудуя руками, принялся нагребать листья на себя и своего брата. 
Прошла минута. Затем другая. От Баскомба больше не доносилось никаких криков — вокруг стояла полная тишина. Постепенно Джейкоб восстановил дыхание и уверенность. Через несколько минут он начал хихикать.
— Слюнявый старый ублюдок, мы хорошо его проучили. 
Райан ничего не ответил.
— Ты видел его? Как он гнался за нами в этой своей пижаме! Надеюсь, что его член замерз и отвалился.
— Ты думаешь, он видел наши лица? — дрожащим голосом спросил Райан.
— В шапках, шарфах и капюшонах? Нет, конечно, — он снова усмехнулся. — Я готов поспорить, что те яйца насмерть примерзли к его машине. 
И тут Райан впервые рассмеялся.
— «Мерзкие дети, сейчас я надеру вам задницы! » — произнес он, подражая высокому хриплому голосу старика, с явным акцентом жителя Куинс.
Они продолжали смеяться, пока выбирались из кучи листьев и отбрасывали их. Затем Джейкоб громко втянул носом воздух.
— Ты пернул!
— Нет!
— А я говорю да!
— Нет! Тот, кто унюхал, тот и навонял! 
Джейкоб замер, все еще принюхиваясь.
— Что же тогда это  за запах?
— Это не пердеж. Это... это какая-то гадость .
— Ты прав. Это, похоже... даже не знаю… на гниющие отбросы или что-то в этом роде. 
Испытывая отвращение, Джейкоб шагнул к листьям и вдруг обо что-то споткнулся. Он протянул руку, намереваясь потрогать и понять что это, и вместо лиственной поверхности, в которой он только что прятался, он ощутил, что под его пальцами кто-то тихо вздохнул, и мерзкое зловоние — в сто раз хуже, чем было — внезапно окутало их. Он отшатнулся и, сделав пару шагов назад, услышал слова Райана: 
— Смотри, там чья-то рука ...

2

Лейтенант убойного отдела Винсент д’Агоста стоял в свете прожекторов возле гаража в Кью-Гарденс, Куинс, наблюдая за работой подразделения криминалистов на месте преступления. Он был не в духе, потому что его вызвали так поздно ночью — как раз перед его выходными. О трупе сообщили в 23:38 — всего двадцать две минуты, и звонок поступил бы к лейтенанту Паркхерсту. 
Он вздохнул. Это дело обещало быть грязным: жертва — обезглавленная молодая женщина. Лейтенант уже представлял себе возможные заголовки таблоидов, что-то типа: «НАЙДЕНО ТЕЛО БЕЗ ГОЛОВЫ И БЕЗ ЛИФЧИКА». Такой заголовок, пожалуй, грозил стать самым известным в истории «Нью-Йорк Пост». 
Джонни Карузо, руководитель отряда криминалистов, вышел из области яркого света, попутно пряча свой iPad в сумку.
— Что-нибудь нашел? — спросил д’Агоста.
— Эти проклятые листья. Я хочу сказать, попробуй найти волосы, волокна или отпечатки пальцев во всем этом беспорядке! Это все равно что искать иголку в стоге сена.
— Думаешь, убийца знал об этом?
— Нет. Если только он когда-то не работал в команде по сбору улик. Нет, думаю, в этом случае это простое совпадение.
— Голову не нашли?
— Нет. Ее отрезали точно не здесь — крови нет.
— Причина смерти?
— Одиночный выстрел в сердце. Крупнокалиберная, высокоскоростная пуля прошла навылет: вошла в спину и вышла из груди. Может быть, нам и повезет найти несколько ее фрагментов в ране, но самой пули нет. И это тоже произошло не здесь. Учитывая холод и тому подобное, наиболее вероятно, что тело оставили здесь три дня назад, может быть, четыре.
— Следы сексуального насилия?
— Никаких явных признаков этого пока не выявлено, но нам придется подождать заключения судмедэксперта, ты же знаешь, что разные… 
— Понятно, — быстро перебил его д’Агоста. — Никаких документов так и не нашли?
— Ничего. Нет даже удостоверения, карманы пусты. Белая женщина, рост примерно пять футов шесть дюймов — более точно сказать трудно — чуть больше двадцати, подтянутое тело, явно занималась спортом. Одета в джинсы «Dolce&amp; Gabbana». И ты же видел, какие на ней потрясающие кроссовки? Только глянь в Интернете. Это же «Louboutin»! Почти тысяча баксов!
Д'Агоста присвистнул.
— Тысячедолларовые кроссовки? Твою ж мать…
— Да. Богатая белая девочка. Без головы. Ты же знаешь, что это значит — ведь так, лейтенант? 
Д'Агоста кивнул. СМИ прибудут сюда в любой момент. Черт, а вот и они, как будто почувствовали, что о них здесь думают: подъехал фургон «Фокс-5», следом еще один, а затем «Uber» — ни с кем-нибудь, а со старым добрым Брайсом Гарриманом, репортером «Пост», вышагивающим так, как будто он был самим мистером Пулитцером.
— Господи.
Д'Агоста схватился за рацию, чтобы вызвать пресс-секретаря, но Чанг уже прибыл к полицейским ограждениям и начал делать заявление своим обычным ровным тоном. 
Карузо проигнорировал нарастающий хор голосов, доносящийся из-за баррикад, и продолжил, как ни в чем не бывало.
— Мы работаем над установлением личности, просматриваем базы данных пропавших без вести, проверяем отпечатки пальцев — полный стандартный набор.
— Я сомневаюсь, что вы найдете совпадение.
— Ничего нельзя знать наверняка. Такая девушка… все могло быть, знаешь. Кокаин, мет… Есть вероятность, что она даже была элитной проституткой — все возможно. 
Д'Агоста снова кивнул. Его раздражение стало постепенно ослабевать. Безусловно, это будет громким делом. Но лейтенант никогда не уклонялся от проблем и чувствовал уверенность, что выйдет из этой ситуации победителем. Если только после чего-то настолько ужасного, можно назваться победителем. Отсечение головы означало, что полицейское управление Нью-Йорка столкнулось с каким-то больным, извращенным преступником, которого, скорее всего, будет легко поймать. Если родители жертвы вдобавок были какими-нибудь богатыми или известными людьми — что было вполне вероятно — это означало, что дело обретет первый приоритет в печально известных своей медлительностью полицейских лабораториях и сумеет протиснуться через очередь других непутевых или висячих дел. 
Эксперты по сбору улик работали на месте преступления скрупулезно и тщательно, как хирурги, не обращая внимания на суматоху за ограждениями. Они наклонялись то здесь, то там, переходили с места на место, как большие белые обезьяны, просеивали листья один за другим, изучали бетонный пол гаража, осматривали ручку двери, окна, снимали отпечатки с осколков стекла, валявшихся на полу — все строго по инструкции. Они действовали качественно и профессионально, и Карузо, без сомнения, был лучшим среди них всех. Криминалисты тоже чувствовали, что это выльется в большое дело. При учете недавних лабораторных скандалов они проявляли особую тщательность. И двое детей, которые нашли тело, прежде чем их отпустили к родителям, были допрошены прямо на месте. На этот раз — никаких упущений.
— Продолжайте, — сказал д’Агоста, и похлопал Карузо по плечу, перед тем, как тот направился обратно к гаражу. 
Холод начинал проникать под одежду, и д’Агоста решил обойти периметр по заградительной ленте, опоясывающей старую автомобильную стоянку, чтобы удостовериться, что они не пропустили ни одну из возможных точек проникновения. Когда он вышел из освещенной зоны, вечернего света для нормального обзора было еще достаточно, но он все равно щелкнул фонарем и бодро зашагал вперед, водя им из стороны в сторону. Обойдя здание и направившись к задней части двора, он миновал кучу разбитых автомобилей и вдруг увидел кого-то, сидящего на корточках прямо около внутренней стороны ограждения. Это явно не был ни полицейский, ни кто-то из его команды: человек был одет в нелепый дутый пуховик с капюшоном, слишком большим для его головы, которая торчала, как труба дымохода.
— Эй! Вы! — д'Агоста направился к неизвестному — одна рука легла на приклад служебного пистолета, а другая сжала фонарик. — Полиция! Встать, руки вверх! 
Человек поднялся, демонстрируя руки. Когда он повернулся к нему, его лицо оказалось полностью скрыто тенью мехового капюшона. Лейтенант не смог рассмотреть в этой тени ничего, кроме пары блестящих глаз. 
Подходя, д’Агоста извлек свой пистолет из кобуры и прицелился.
— Какого черта вы здесь делаете? Разве вы не видели полицейское ограждение? Назовите себя!
— Мой дорогой Винсент, вы можете убрать пистолет. 
Д'Агоста сразу же узнал голос. Он опустил оружие и вернул его в кобуру.
— Господи, Пендергаст, какого черта вы творите? Вы же знаете, что должны представить свои документы, прежде чем рыскать здесь.
— Если уж я вынужден здесь находиться, зачем же упускать драматическое появление? И, как видите, мне очень повезло, что именно вы случайно на меня натолкнулись.
— Да, вы правы: вам повезло. Я даже мог прострелить вам задницу.
— Как это ужасно: «прострелить мою задницу ». Вы продолжаете восхищать меня своими красочными высказываниями. 
Пару мгновений они просто стояли и смотрели друг на друга, а затем д’Агоста снял перчатку и протянул агенту руку. В свою очередь Пендергаст снял свои черные кожаные перчатки, и они, наконец, поприветствовали друг друга рукопожатием, причем д’Агоста смог легко охватить всю кисть агента целиком — рука его була холодной, как кусок мрамора. Агент снял капюшон и открыл свое бледное лицо, его белокурые волосы были зачесаны назад, а серебристые глаза неестественно сияли в тусклом свете.
— Вы сказали, что «вынуждены здесь находиться»? — спросил д’Агоста. — Вы на задании?
— Расплачиваюсь за свои грехи, так сказать. Боюсь, на данный момент цена моих акций в Бюро резко упала. Я — как же звучало то ваше красочное выражение? «Временно в ручье дерьма».
— В ручье? Вы хотите сказать, что вы в полной куче  дерьма?
— Вот именно. В куче дерьма. И даже без лопаты.
Д'Агоста покачал головой.
— Почему в этом деле участвуют федералы?
— Мой начальник — исполнительный директор Лонгстрит — выдвинул гипотезу о том, что, возможно, тело было доставлено сюда из Нью-Джерси. Пересечение границы штатов. Он считает, что здесь может быть замешана организованная преступность.
— Организованная преступность? Мы даже еще не собрали улики. Нью-Джерси? Что за бред?
— Да, Винсент, я тоже полагаю, что это выдумки. Все это явно делается с одной единственной целью: преподать мне урок. Но теперь я чувствую себя, как Братец-Кролик, брошенный в терновый куст, потому что обнаружил, что ответственный здесь именно вы. Так же, как когда мы впервые с вами встретились там, в Музее Естественной Истории. 
Д'Агоста хмыкнул. Хотя он был рад видеть Пендергаста, его совсем не радовало, что в это дело вмешалось ФБР. И к тому же, несмотря на нехарактерный для него легкий юмор — который казался вымученным — Пендергаст не очень хорошо выглядел... совсем не хорошо. Он очень исхудал и стал напоминать обтянутый кожей скелет, а выражение его лица было пустым, под глазами пролегали темные круги.
— Я понимаю, что это вас совсем не радует, — сказал Пендергаст. — И сделаю все возможное, чтобы держаться от вас подальше.
— Нет проблем, вы же знаете, как подобное взаимодействие происходит между Нью-Йоркской полиции и ФБР. Позвольте мне отвести вас на место преступления и ввести вас в курс дела. Или вы желаете осмотреть здесь все самостоятельно?
— Когда криминалисты закончат, я был бы весьма рад именно так и поступить. 
«Рад ». Но агент совсем не выглядел радостным. И он станет уж точно еще менее радостным, когда увидит трехдневное тело без головы.
— Вход и выход? — спросил Пендергаст, когда они направились к гаражу.
— Кажется, они довольно очевидны. У преступника был ключ от задних ворот, он заехал, оставил тело и уехал. 
Они оказались на площадке перед открытым гаражом и вышли на яркий свет. Криминалисты почти закончили и уже собирали свои вещи.
— Откуда взялись все эти листья? — спросил Пендергаст без особого интереса.
— Мы думаем, что тело было спрятано в кузове пикапа под большой кучей листвы, покрытой брезентом. Брезент оставили в углу, листья и тело свалили у задней стены. Мы опрашиваем соседей, пытаемся выяснить, видел ли кто-нибудь здесь грузовик или какой-либо другой автомобиль. Пока результатов нет. В этом районе и днем, и ночью много машин. 
Через некоторое время д'Агоста представил специального агента Пендергаста своим детективам и Карузо. Никто из полицейских даже не попытался скрыть свое недовольство вмешательством ФБР. К тому же внешний вид Пендергаста так же произвел отталкивающее впечатление — было похоже, что он только что вернулся из антарктической экспедиции.
— О'кей, ясно, — буркнул Карузо, даже не взглянув на агента. 
Д'Агоста последовал за Пендергастом в гараж, где агент подошел к телу. Листья были сметены, и труп лежал на спине. Очень заметная рана выходного отверстия между ключицами не вызывала сомнений в разрывной крупнокалиберной пуле. Сердце было повреждено — смерть наступила мгновенно. Даже после стольких лет расследований убийств д’Агоста не был настолько ожесточен, чтобы найти этот факт утешительным — в смерти столь молодой женщины нельзя было искать хоть что-то  утешительное. 
Он отошел в сторону, чтобы позволить Пендергасту делать свое дело, но он был удивлен, увидев, что агент не намерен проводить свою обычную процедуру с появляющимися из ниоткуда пробирками, пинцетами и лупами, сопровождаемую бесконечными суетливыми движениями. Вместо этого Пендергаст стал просто вяло ходить вокруг тела, рассматривая его под разными углами и наклоняя свою вытянутую светлую голову то в одну сторону, то в другую. Он обошел вокруг тела жертвы два раза, а затем и третий. К четвертому кругу он даже уже не пытался скрыть скуку. 
Наконец, агент подошел к д’Агосте.
— Что-нибудь нашли? — спросил лейтенант.
— Винсент, это действительно жестокая расправа. Кроме отсечения головы, я не вижу ничего такого, что делало бы это убийство хоть в малейшей степени интересным. 
Некоторое время они молча стояли бок о бок, глядя на труп. И тут д’Агоста услышал тихий вздох. Пендергаст резко присел на корточки, откуда ни возьмись появилась лупа, и он наклонился, чтобы осмотреть бетонный пол примерно в двух футах от трупа.
— Что там? 
Специальный агент не ответил, продолжая тщательно изучать грязный участок цементного пола, как если бы это была улыбка Моны Лизы. Далее он перешел к самому трупу и достал пару пинцетов. Пендергаст совсем низко склонился над обезглавленной шеей, его лицо оказалось менее чем в дюйме от раны, и он принялся тыкать в нее пинцетами и высматривать что-то под лупой. Увидев эти манипуляции, д’Агоста чуть было не отвернулся, ему с трудом удалось сдержать отвращение. Наконец, Пендергаст вытянул нечто, похожее на резинку… хотя, по-видимому, это была большая вена. Он отрезал небольшой кусочек и бросил его в пробирку, покопался еще немного, вытащил еще одну жилу, отрезал и так же сохранил. Следующие несколько минут он продолжал в том же духе: рассматривал обширную рану и орудовал пинцетами и пробирками в почти непрерывном круговороте.
Наконец он выпрямился. Его и без того скучающий, рассеянный взгляд еще немного потускнел.
— Что?
— Винсент, похоже, что у нас образовалась настоящая проблема.
— Какая именно?
— Голова была отделена от тела прямо здесь, — он указал вниз. — Вы видите эту крошечную зазубрину в полу?
— В полу много зазубрин.
— Да, но в этой  есть небольшой фрагмент ткани. Наш убийца приложил огромные усилия, чтобы отрубить голову, не оставив никаких следов, но это весьма трудоемкая работа, и он в какой-то момент потерял бдительность и сделал эту крошечную зарубку.
— Так, где же кровь? Я имею в виду, если бы на этом месте была отрезана голова, осталась бы хоть какая-то кровь. 
— Хм! Крови не было, потому что голова была отрезана через много, много часов или даже через несколько дней после того, как жертву застрелили. Она уже истекла кровью в другом месте. Только взгляните на эту рану!
— После? Когда именно?
— Судя по втягиванию этих вен в шею, я могу заключить, что, по крайней мере, через двадцать четыре часа после смерти.
— Вы хотите сказать, что убийца вернулся и отрезал голову через сутки ?
— Возможно. Или мы имеем дело с двумя лицами, которые могли действовать как сообща, так и порознь.
— Два  убийцы? Что вы имеете в виду?
— Первый — убил и бросил ее, а второй... нашел ее и забрал голову.

3

Лейтенант д’Агоста остановился у парадного входа особняка 891 по Риверсайд-Драйв. В отличие от окружающих его зданий, которые были обильно увешаны веселыми рождественскими гирляндами, особняк Пендергаста — сохранившийся в прекрасном состоянии, несмотря на возраст — был темным и выглядел нежилым. Слабое зимнее солнце пробивалось сквозь тонкий облачный покров, проливая рассеянный утренний свет на реку Гудзон сквозь ширму деревьев вдоль шоссе Вест-Сайд. Это был холодный, унылый зимний день. 
Глубоко вздохнув, д’Агоста прошел под въездными арочными воротами, направился к парадной двери и постучал. Дверь почти мгновенно открыл Проктор, таинственный шофер и верный помощник Пендергаста. Д'Агоста был немного озадачен его внешним видом: Проктор очень сильно исхудал с того момента, как он видел его в последний раз. Обычно он выглядел сильным, даже массивным, и его присутствие всегда было ощутимым, теперь же Проктор казался почти хрупким. Неизменно невыразительным оставалось лишь его лицо, а тщательно выглаженная одежда — рубашка «Лакост» и темные брюки — все же наводила на мысль о том, что молчаливый помощник Пендергаста находится на работе. 
— Доброго дня, хм, мистер Проктор... — д'Агоста так и не определился, как ему следует обращаться к этому мужчине. — Я пришел встретиться с агентом Пендергастом. Он дома?
— Он в библиотеке, следуйте за мной. 
Но в библиотеке агента не оказалось. Он неожиданно появился в столовой, одетый в свой обычный безупречный черный костюм.
— Винсент, добро пожаловать, — он протянул руку, и они поздоровались. — Оставьте пальто на стуле, пожалуйста. 
Д’Агоста лишь сейчас задумался о том, что Проктор не предлагал забрать у него верхнюю одежду, хотя дверь он открыл, как заправский дворецкий. Кто же он все-таки такой? У д’Агосты всегда было ощущение, что этот человек в доме играет роль гораздо бо  льшую, чем роль простого слуги и шофера. Но понять до конца природу его отношений с Пендергастом лейтенант так и не смог. 
Винсент снял пальто и собирался перекинуть его через руку, но — к его удивлению — теперь Проктор среагировал и забрал верхнюю одежду гостя. 
Пока они с Пендергастом пересекали столовую, направляясь в приемную, взгляд д’Агосты не мог не задержаться на пустом мраморном пьедестале, где когда-то стояла ваза.
— К слову, — заговорил Пендергаст, указывая на пьедестал, — думаю, мне следует вслух выразить свои искренние сожаления. Мне очень жаль, что Констанс ударила вас этой вазой династии Мин.
— Да… мне тоже, — отозвался д’Агоста.
— Примите мои извинения за то, что вы не получили объяснения причин этого поступка раньше. Но она сделала это, чтобы спасти вам жизнь.
— Хорошо. Понятно, — кивнул лейтенант, хотя лично для него даже после этих извинений история так и не обрела смысл. Как и многое другое связанное с той безумной чередой событий. Он огляделся. — Кстати, насчет Констанс. Где она? 
Лицо Пендергаста посуровело.
— Уехала.
Ледяной тон агента подавил всякое желание задавать дальнейшие вопросы. Повисла неловкая тишина, но Пендергаст быстро смягчился и протянул руку.
— Пройдемте в библиотеку, и вы расскажете мне все, что узнали. 
Д'Агоста последовал за ним через приемную в теплую и красивую комнату с камином, темно-зелеными стенами, дубовыми панелями и бесконечными полками старых книг. Пендергаст указал гостю на кресло с одной стороны от огня, а сам расположился в соседнем.
— Могу я предложить вам выпить? У меня есть зеленый чай.
— Хм, кофе было бы здорово, конечно, если он у вас есть. Черный, два кусочка сахара. 
Проктор, маячивший у входа в библиотеку, тут же исчез. Пендергаст откинулся на спинку кресла.
— Я так понимаю, что вы опознали труп. 
Д'Агоста поерзал.
— Да.
— И кто же это?
— Удивительно, но нашлось совпадение отпечатка пальца. Результат мы получили почти сразу. Я думаю, дело в том, что отпечатки были сделаны по средствам оцифровки, когда она подавала заявку на вхождение в систему «Global Entry» — вам же знакома TSA, программа «Доверенный путешественник»? Ее зовут Грейс Озмиан, двадцать три года, дочь Антона Озмиана, технологического миллиардера.
— Знакомое имя.
— Он разработал часть технологии, используемой для передачи музыки и видео через Интернет. Основал компанию под названием «ДиджиФлуд». Пережив довольно трудное детство, он сумел очень быстро сделать карьеру. Теперь он богат, как черт. Каждый раз, когда его программное обеспечение загружается на какое-либо устройство, его компания получает за это прибыль.
— И вы говорите, что это была его дочь?
— Именно. Он — представитель второго поколения ливанцев, окончивших Массачусетский технологический институт с повышенной стипендией. Грейс родилась в Бостоне. Мать погибла в авиакатастрофе, когда Грейс было пять лет. Девчонка росла на Верхнем Ист-Сайде, ходила в частные школы, училась плохо, никогда не работала, и, вроде как, вела разгульный образ жизни, тратя деньги своего отца. Несколько лет назад ездила на Ибицу, затем посетила Майорку, но около года назад вернулась в Нью-Йорк и осталась жить с отцом в Тайм-Уорнер-Сентер. Там у него апартаменты с восемью спальнями — на самом деле, это две объединенные квартиры. Озмиан сообщил о пропаже дочери четыре дня назад. Он поставил на уши весь департамент полиции Нью-Йорка и, вероятно, с ФБР поступил точно так же. У этого парня хренова туча связей, и он бил во все колокола, пытаясь найти свою дочь.
— Не сомневаюсь, — Пендергаст поднес чашку к губам и сделал глоток. — Она принимала наркотики?
— Возможно. Этим сейчас многие грешат — что богатые, что бедные, разницы никакой. Никаких записей на этот счет нет, но ее пару раз забирали в состоянии алкогольного опьянения и за нарушение общественного порядка, причем совсем недавно — около полугода назад. Анализ крови тогда показал наличие кокаина. Хотя до этого она никогда не попадалась на наркотиках. Мы составляем список всех, с кем она общалась — у нее была довольно большая толпа поклонников. Главным образом, недоумки из Верхнего Ист-Сайда и всякий европейский мусор. Как только известим ее отца, то сразу же, засучив рукава, отправимся к ее «друзьям». Конечно же, вы можете при всем этом присутствовать. 
Проктор принес кофе. 
— Вы хотите сказать, что Озмиан еще не знает? — спросил Пендергаст.
— Хм, нет... ее опознали всего час назад. И отчасти именно поэтому я нахожусь здесь. 
Брови Пендергаста приподнялись, и на его лице отразилось недоумение.
— Вы же не рассчитываете, что я отправлюсь выражать ему свои соболезнования?
— Дело не в выражении соболезнований, Пендергаст. Вы же уже делали подобное раньше, не так ли? Вы называете это частью своего расследования. 
— Сообщить этому миллиардеру новость, что его дочь убита и обезглавлена? Нет уж, спасибо.
— Послушайте, я понимаю, возможно, в ваших изощренных методах и нет необходимости. Но вы должны  пойти! Вы же из ФБР. Нам нужно показать Озмиану, что мы все задействованы в этом деле, и Бюро в том числе. Если вас там не будет, поверьте мне, этот ваш начальник узнает об этом — а вы ведь этого не хотите.
— Я как-нибудь переживу недовольство Говарда Лонгстрита. В настоящее время у меня нет настроения, покидать мою библиотеку ради того, чтобы извещать мистера Озмиана о смерти его дочери.
— Разве вам не нужно оценить его реакцию?
— Вы думаете, что его стоит подозревать?
— Нет, но, возможно, убийство как-то связано с его бизнесом. Я имею в виду… такие парни, как этот, обыкновенно слывут первоклассными мудаками. Этот не исключение. Он разрушил много карьер и захватил множество компаний. Может быть, он разозлил не тех людей, и они убили его дочь, чтобы свести счеты. 
— Мой дорогой Винсент, это не моя сильная сторона. 
Д'Агоста ощутил нарастающее раздражение. Он чувствовал, что его лицо начинает пылать. Обычно он позволял Пендергасту идти своим путем, но на этот раз агент вел себя совершено недопустимо. Как правило, он весьма искусно оценивал любую ситуацию и умел реагировать на нее должным образом. Что, черт возьми, с ним произошло? 
— Послушайте, Пендергаст. Если не ради дела, так сделайте это ради меня. Я прошу вас, как друга. Пожалуйста. Я не могу пойти туда один, просто не могу . 
Пендергаст одарил его долгим недовольным взглядом, затем поднял чашку, осушил ее и со вздохом поставил обратно на блюдце.
— Я едва ли могу сказать «нет» такой просьбе.
— Не стану скрывать своей радости, — д'Агоста нервно усмехнулся и встал, оставив свой кофе нетронутым. — Тогда нам уже пора идти. У этого корреспондента, Брайса Гарримана, нюх, как у гончей собаки. Новость может прорваться в любую секунду. Мы не можем позволить Озмиану узнать об убийстве его дочери из газетного заголовка.
— Как скажете.
Пендергаст повернулся и, словно по волшебству, в дверях библиотеки снова возник Проктор. 
— Проктор? — обратился к нему Пендергаст. — Пожалуйста, подгоните машину.

4

Винтажный «Роллс-ройс» «Серебряный Призрак», так нелепо смотрящийся в тесном, забитом пешеходами лабиринте Нижнего Манхэттена, стараниями Проктора пробрался сквозь пробку на Вест-Стрит и подъехал к штаб-квартире «ДиджиФлуд», которая располагалась в самом сердце Силиконовой аллеи. 
Компания «ДиджиФлуд» размещалась в двух огромных зданиях, занимающих целый городской квартал между Западной и Северной Мур и Гринвичем. Одно из них в прошлом было крупной типографией постройки XIX века, а другое — совершенно новым небоскребом высотой в пятьдесят этажей. Д’Агоста подумал, что оба здания, должно быть, с одной своей стороны открывают потрясающий вид на реку Гудзон, а с другой — на силуэт Нижнего Манхэттена на фоне неба.
Лейтенант позвонил в компанию заранее, чтобы договориться о встрече с Антоном Озмианом и сообщить ему информацию, касающуюся его дочери. Как только они въехали в подземный гараж, расположенный под башней «ДиджиФлуд», дежурный на парковке, переговорив с Проктором, указал на место непосредственно рядом со своей будкой, обозначенное «ОЗМИАН-1». Они еще не успели выйти из машины, а мужчина в темно-сером костюме — вероятно, служащий компании — уже ждал их.
— Господа? — обратился он, подойдя ближе. Продемонстрировав крайнюю щепетильность, он так и не протянул руку для рукопожатия. — Могу ли я увидеть ваши документы? 
Пендергаст достал удостоверение и продемонстрировал жетон, д’Агоста сделал то же самое. Мужчина внимательно изучил каждое, при этом, не касаясь их.
— Мой водитель останется в машине, — сказал Пендергаст.
— Очень хорошо. Господа, проходите сюда, пожалуйста. 
Д'Агоста подумал, что, если этот человек и был удивлен, увидев, что полицейский и агент ФБР прибыли на «Роллсе», то ничего об этом не сказал. 
Они последовали за сотрудником «ДиджиФлуд» к частному лифту недалеко от парковочного места. Их сопровождающий активировал панель с помощью специального ключа. После закрытия дверей, кабина под аккомпанемент мягкого свиста воздуха начала стремительно подниматься и уже через минуту достигла верхнего этажа. С легким шепотом двери открылись, и посетители оказались в приемном зале, интерьер которого — как отметил д’Агоста — был украшен матовым стеклом и титановыми вставками и отделан черным гранитом. Своей гармоничной просторностью и пустотой этот зал чем-то напомнил лейтенанту стиль Дзен. 
Сопровождающий быстрым шагом пошел вперед, и они проследовали за ним через большую, изогнутую, как мостик космического корабля, зону ожидания, которая привела их к центральным двойным дверям из березового массива. Стоило посетителям только приблизиться, как створки дверей бесшумно открылись. За ними располагались ряды внешних офисов, где работало множество мужчин и женщин, одетых в соответствии со стилем, который д’Агоста про себя именовал «элегантным шиком Силиконовой Долины» — черные футболки и льняные пиджаки с облегающими джинсами и той самой испанской обувью, которая была в моде — как же она называлась? Пиколинос. 
Наконец, они добрались до кабинета, который, как догадался д’Агоста, и был обителью главного предпринимателя: перед ними возвысилась пара раздвижных дверей из березового массива — таких огромных, что прямо в одной из них была установлена дополнительная створка, предназначенная, по-видимому, для тихих приходов и уходов сотрудников, а не для официальных визитов. 
— Господа, пожалуйста, подождите здесь.
Мужчина проскользнул через небольшую дверь и закрыл ее за собой. 
Д'Агоста взглянул на Пендергаста. Они слышали за дверью приглушенный голос, усиленный контролируемым гневом. Д'Агоста не смог разобрать слова, но смысл был довольно ясен — какому-то бедному ублюдку надирали задницу. Голос становился то громче, то тише, как бы перечисляя список огрехов и претензий. Затем повисла внезапная тишина. 
Через секунду дверь открылась, и появился мужчина — седой, высокий, красивый и безупречно одетый — всхлипывающий, как ребенок и с мокрым от слез лицом. 
— Помните, я назначил вас ответственным! — прогремел голос из офиса за его спиной. — Из-за этой проклятой инсайдерской утечки наш запатентованный код распространился по всему Интернету. Вы выявите ублюдка, который в этом виноват, или вся ответственность падет на вас и вашу задницу! 
Мужчина споткнулся, двигаясь, как будто вслепую, и скрылся в зоне ожидания. 
Д'Агоста еще раз взглянул на Пендергаста, чтобы увидеть его реакцию, но ничего не заметил — лицо агента было, как обычно, непроницаемым. Но он был рад отметить, что агент вернулся к работе — по крайней мере, внешне. Его точеное лицо выглядело чуть здоровее, чем во время встречи на парковке, хотя до сих пор было столь бледным, что казалось выточенным из мрамора; глаза в холодном потоке дневного света блестели особенно ярко, а неестественная, почти болезненная худоба чертовски пугала. В целом внешний вид Пендергаста лучился таким страданием, что д’Агоста невольно начинал нервничать и всерьез переживать за друга. Мысленно он сделал себе пометку на этот счет и попытался отвлечься от тревожных мыслей, поправив свою одежду. 
После свадьбы его жена Лора Хейворд приобрела для него несколько двубортных костюмов от лучших итальянских дизайнеров — Бриони, Раваццоло, Зегна — вместе с рубашками из хлопка от «Брукс-Бразерс». Единственной уступкой униформе была лейтенантская нашивка на лацкане. Лора, надо сказать, действительно существенно скорректировала его взгляды на одежду, смело выбросив все его коричневые костюмы из полиэстера. Д’Агоста обнаружил, что одеваясь на все сто, чувствует себя под защитой, несмотря на периодические подтрунивания коллег, которые говорили, что в таком виде он похож на мафиози. Говоря по чести, д’Агосте такой образ даже чем-то импонировал. Он просто должен был быть осторожным, чтобы не показываться на глаза своему начальнику капитану Глену Синглтону, который во всей Нью-Йоркской полиции слыл известным модником. 
Вырвав лейтенанта из раздумий, из кабинета вновь вышел их сопровождающий. 
— Мистер Озмиан сейчас вас примет. 
Через ту же небольшую дверь они проследовали за ним в большой угловой офис, окна которого выходили на юг и на запад. За одним из них возвышался величественный и элегантный профиль небоскреба Башни свободы — отсюда это массивное чудо архитектуры казалось таким близким, что д’Агоста подумал, что запросто может его коснуться. 
Из-за черного гранитного стола, напоминающего каменную плиту, наложенную на гробницу, поднялся мужчина. Он был худым, высоким и аскетичным, но очень красивым, с черными волосами, чуть поседевшими у висков, ухоженной, коротко остриженной бородой с проседью и очками в металлической оправе. На нем была белая вязаная водолазка из плотного кашемира, черные джинсы и черные туфли. Монохромный эффект придавал его внешнему виду некую драматичность. Он не выглядел как человек, который только что собственноручно надрал кому-то задницу. Но и дружелюбным он так же не казался.
— Вовремя, — сказал он, указывая на кресла, расположенные по другую сторону его стола. Его жест нес в себе, скорее, приказ, нежели элемент гостеприимства. — Моя дочь пропала четыре дня назад. И только сейчас  власти удостоили меня своим визитом. Присаживайтесь и расскажите мне, что происходит. 
Д'Агоста взглянул на Пендергаста и увидел, что тот остался стоять.
— Мистер Озмиан, — заговорил Пендергаст. — Когда вы последний раз видели свою дочь?
— Я не собираюсь проходить через все это снова. Я рассказывал эту историю по телефону полдюжины... 
— Пожалуйста, позвольте задать вам только пару вопросов. Когда вы в последний раз видели свою дочь?
— За ужином. Четыре ночи назад. После этого она уехала с друзьями. И не вернулась домой.
— А когда именно вы позвонили в полицию? 
Озмиан вздохнул.
— На следующее утро, около десяти.
— Разве вы не привыкли к ее поздним возвращениям?
— Не настолько  поздним. Что именно... 
Внезапно выражение лица мужчины изменилось. Д’Агоста подумал, что он, должно быть, что-то увидел в их лицах. Этот парень был очень проницательным.
— Что произошло? Вы нашли ее? 
Д'Агоста глубоко вздохнул и собрался заговорить, когда Пендергаст, к его большому удивлению, опередил его.
— Мистер Озмиан, — произнес агент своим обычным спокойным ровным голосом, — у нас плохие новости: ваша дочь мертва. 
Антон Озмиан словно получил пулю в сердце. Он сильно пошатнулся, и ему пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы удержаться в вертикальном положении. Лицо его мгновенно сделалось белым, как полотно. Губы зашевелились, но с них сорвался только непонятный, неразборчивый шепот. Сейчас Антон Озмиан походил на мертвеца, пожалуй, не меньше, чем Пендергаст. Он снова покачнулся, и д’Агоста подошел к нему, подхватив под руку.
— Сэр, вам лучше присесть. 
Мужчина молча кивнул и позволил себе рухнуть в кресло. Д’Агоста помог ему сесть и отметил для себя, что по ощущениям этот человек был легким, как перышко.
Губы Озмиана сформировали слово «как», но оно так и не обрело голос, вырвавшись из груди беззвучным потоком воздуха. 
— Она была убита, — сказал Пендергаст своим характерно спокойным тоном. — Ее тело было найдено вчера вечером в Куинс, в заброшенном гараже. Сегодня утром мы смогли установить личность. Сейчас мы здесь, потому что хотели бы сообщить вам это официально, прежде чем эту новость узнают газетчики, а они могут это сделать в любой момент. 
Как ни странно, несмотря на полное отсутствие эмоций в голосе, Пендергасту каким-то образом удалось передать глубокое сострадание и печаль.
Губы Озмиана снова зашевелились.
— Убита? — раздалось единственное вымученное слово.
— Да.
— Как?
— Выстрел в сердце. Смерть была мгновенной.
— Выстрел? Выстрел ? — цвет начал постепенно возвращаться к его лицу.
— Через несколько дней мы узнаем больше. Боюсь, вам придется опознать тело. Разумеется, мы, сопроводим вас на процедуру опознания. 
Лицо Озмиана отразило смятение и ужас.
— Но... убита? Почему? За что?
— Следствие ведется всего несколько часов. Пока мы можем сказать вам следующее: похоже, она была убита четыре дня назад, и ее тело оставили в гараже. 
Озмиан резко схватился за кресло и снова вскочил на ноги. Его лицо быстро сменило оттенок с белого на розовый и начало заметно багроветь от ярости. Некоторое время он просто стоял, переводя взгляд с Пендергаста на д’Агосту и обратно. Лейтенант видел, что к парню возвращается присутствие духа, и чувствовал, что он вот-вот взорвется.
— Вы… — взревел он. — Вы ублюдки ! 
Молчание.
— Где было ФБР эти последние четыре дня? Это все ваша вина! Ваша вина ! — его голос, поначалу больше походивший на шепот, под конец перешел в рев, сопровождаемый брызгами слюны. 
Пендергаст очень сдержанно его прервал.
— Господин Озмиан, к тому моменту, как вы сообщили о пропаже, она, вероятно, уже была мертва. Но я могу заверить вас, что мы сделали все возможное, чтобы найти ее. Все .
—Вы… бестолковые придурки… вы всегда это говорите, лживые сукины...
Он захлебнулся собственными проклятиями. Создавалось впечатление, будто он разом проглотил слишком большой кусок еды: он закашлялся и задохнулся, а лицо его приобрело легкий фиолетовый оттенок. С ревом ярости Озмиан шагнул вперед, схватил тяжелую скульптуру, стоявшую на соседнем стеклянном столе, поднял ее и швырнул на пол. Покачиваясь, он обрушился на лекционную интерактивную доску и сорвал ее со стены. Затем, отшвырнув лампу, он схватил со своего стола какую-то награду из керамики и бросил ее на стеклянный стол — они оба разбились с оглушающим звоном и осы  пались на гранитный пол брызгами осколков и черепков, напоминая капли дождя. 
Из коридора тут же возник мужчина в темном костюме, который сопровождал Пендергаста и д’Агосту. 
— Что происходит? — спросил он в замешательстве, ошеломленно рассматривая обломки, разбросанные по всему офису, и растерянно глядя на своего неуправляемого босса. Его подозрительный, непонимающий взгляд бродил от Озмиана к Пендергасту и д’Агосте и обратно.
Казалось, его приход что-то переключил в Озмиане, и тот, стоя посреди комнаты и тяжело дыша, сумел овладеть собой. Осколок отлетевшего стекла поранил его лоб, и из раны медленно начинала сочиться кровь.
— Мистер Озмиан? 
Магнат обернулся к своему сотруднику и заговорил хриплым, но спокойным голосом.
— Убирайся и закрой дверь. Найди Изабель. Кроме нее никого сюда не пускать.
— Да сэр, — мужчина почти выбежал, спеша исполнить приказания.
Озмиан внезапно расплакался, его сдавленные всхлипы почти моментально переросли в истерические рыдания. Д'Агоста, не колеблясь, подошел к нему и, подхватив его под руку, снова помог ему сесть в кресло, где отец жертвы обмяк, обхватил себя руками и начал раскачиваться взад-вперед, всхлипывая и задыхаясь. 
Через пару минут Озмиан, наконец, начал приходить в себя. Он достал из кармана носовой платок, тщательно вытер лицо и долгое время сидел молча. 
— Расскажите мне все, — произнес он бесцветным голосом.
Д'Агоста кашлянул, прочищая горло, и начал рассказывать. Он объяснил, как двое детей нашли в гараже тело, спрятанное в листьях, и как убойный отдел выехал на место преступления. Что он вызвал в полном составе всю команду криминалистов, возглавляемую лучшим из них, и рассказал, что сейчас над делом работает более сорока детективов. Все убойное подразделение придавало этому расследованию первостепенное значение, сотрудничая при этом с ФБР.
Он преувеличивал ровно настолько, насколько осмелился. Озмиан, сидя с поникшей головой, слушал, не перебивая.
— У вас есть какие-нибудь предположения, кто мог это сделать? — спросил он, когда д’Агоста закончил.
— Нет, но будут. Мы найдем убийцу, даю вам слово.
Лейтенант запнулся, пытаясь прикинуть, как лучше рассказать убитому горем отцу о том, что его дочери отрезали голову. Формально он не был обязан вдаваться в такие детали, но понимал, что в этот раз ему придется  это сделать, потому что иначе Озмиан в скором времени узнает об этом обстоятельстве из газет — заголовки просто не смогут позволить себе упустить подобную «пикантную деталь». И самое ужасное: Озмиана придется пригласить на опознание тела без головы — тела его дочери. По отпечаткам пальцев детективы узнали, что оно принадлежало ей, но процесс физического установления личности по-прежнему являлся законом, даже если в этом случае он казался излишним и жестоким.
— После того, как вы опознаете тело, — продолжал д’Агоста, — если вы будете чувствовать, что в состоянии это сделать, мы хотели бы опросить вас — чем быстрее, тем лучше. Нам нужно, чтобы вы рассказали о ее знакомых, о которых вы знаете, назвали их имена и контактные данные. Мы хотели бы услышать обо всех ее жизненных неприятностях — как в деловой, так и в личной жизни — все, что может быть связано с убийством. Все эти вопросы будут звучать для вас весьма неприятно, но я уверен, вы понимаете, почему мы должны их задать. Чем больше мы знаем, тем скорее мы поймаем убийцу или убийц. Если хотите, естественно, вы можете взять с собой адвоката, но это необязательно. 
Озмиан колебался.
— Прямо сейчас?
— Мы предпочли бы в опросить вас на Полис-Плаза, если вы не возражаете. После того, как вы... проведете опознание. Может быть, позже, скажем сегодня днем, если вы будете в состоянии это сделать.
— Послушайте, я... я готов помогать. Убита... О, Боже, помоги мне...
— Есть еще кое-что, — тихо заговорил Пендергаст, чем мгновенно заставил Озмиана замолчать. Магнат отнял руки от лица и посмотрел на агента. В его глазах мелькнул страх.
— Что? — спросил он.
— Вы должны быть готовы опознать свою дочь по приметам на теле — дерматологическим особенностям, татуировкам, хирургическим шрамам. Или по другим предметам, кроме непосредственно ее тела. Например, по одежде или вещам. 
Озмиан моргнул. 
— Я не понимаю.
— Вашу дочь обезглавили. И мы... еще не обнаружили голову. 
Озмиан окинул Пендергаста долгим, пронзительным взглядом. Затем поискал глазами д’Агосту.
— Но почему? — прошептал он.
— Это вопрос, на который нам очень бы хотелось найти ответ, — сказал Пендергаст. 
Озмиан остался сидеть в кресле. Наконец он сказал:
— На обратном пути дайте моему помощнику адрес морга и места, где бы вы хотели опросить меня. Я буду там в два часа дня.
— Как скажете, — кивнул Пендергаст.
— Теперь оставьте меня.

5

Марк Кантуччи проснулся рывком, вынырнув во внешний мир из кошмара. Ему только что приснился самолет, который рухнул в океан с ним на борту. Теперь он лежал в темноте, чувствуя, как бешеное сердцебиение постепенно замедляется от нарастающего осознания, что крушение было лишь сном, а в реальности вокруг него по-прежнему комфортная спальня. Он чертовски устал видеть в кошмарах один и тот же сюжет: самолет, на борту которого он находится, захватывают террористы. Они проникают в кабину пилотов, запирают дверь, а через некоторое время самолет начинает стремительно терять высоту и на полной скорости погружается в глубокое бушующее море. Во сне Кантуччи до самого конца смотрит в иллюминатор и наблюдает за тем, как темная вода поднимается все выше и выше. В этом сне он до жути ясно чувствует неизбежность смерти…
Он лежал в постели, задаваясь вопросом, нужно ли ему включить свет и немного почитать, или стоит просто попытаться снова заснуть. Который сейчас час?  Комнату окутывала темнота, а стальные ставни на окнах были опущены, поэтому определить время было затруднительно. Кантуччи потянулся к своему мобильному телефону, лежавшему на прикроватном столике, но не нащупал его. Что за чертовщина? Где он, чтоб его!  Кантуччи не мог забыть положить его туда — с ним такого никогда не случалось, его привычки были четкими и выверенными, как атомные часы. Однако приходилось смириться с реальностью и понять, что точные привычки дали сбой, ведь под рукой, черт возьми , оказалась лишь поверхность столика.
Теперь слишком раздраженный, чтобы уснуть, Кантуччи сел и включил лампу на прикроватной тумбочке. Взгляд его со злостью оглядывал все вокруг в поисках телефона. Он отбросил одеяло, поднялся и приступил к более подробному поиску — даже осмотрел пол под кроватью и тумбочкой, пытаясь понять, не мог ли телефон случайно упасть и закатиться туда. Наконец, он нервно направился к деревянному шкафу, куда накануне повесил свои брюки и пиджак, и поискал телефон в карманах. Этот поиск тоже не принес результатов, а раздражение тем временем все нарастало. 
Кантуччи не привык держать на прикроватной тумбочке часы, памятуя о том, что его охранная система отображает время на жидкокристаллическом дисплее, поэтому он подошел к панели и открыл ее. Ошеломление, постигшее его, прогнало остатки сна из головы: панель была темной и неживой, ЖК-дисплей чернел мертвым прямоугольником, а активированный накануне сигнал охранной системы был отключен. При этом ведь не произошло обесточивания! Об этом свидетельствовало хотя бы то, что система видеонаблюдения рядом с панелью сигнализации все еще работала. Странно. Очень странно. 
Впервые Кантуччи в собственном доме почувствовал приступ страха. Сигнализация, которую он установил, была сделана по последнему слову техники — это была новейшая модель охранной системы, лучшее из того, что вообще можно было приобрести за деньги. Она не только была встроена в дом, но и имела собственный индивидуальный источник питания и не менее двух резервных копий на случай перебоев с электричеством или технических неполадок, а также стационарные, сотовые и спутниковые подключения к компании, обслуживающей систему. 
Но сейчас… она не работала. И Марка Кантуччи это пугало до чертиков.
Будучи бывшим жителем Нью-Джерси, штат Аризона, он в прошлом оказывал адвокатские услуги преступной семье Отранто — до тех пор, пока они его не уволили. После этого Кантуччи стал защитником их самых ярых противников — семьи Бонифаччи — в связи с чем получил ряд угроз и обещаний кровавой расправы. Естественно, это побудило его чрезмерно обеспокоиться обеспечением своей безопасности.
Экран системы видеонаблюдения все еще отлично работал в своем обычном режиме, производя автоматическое последовательное переключение между всеми камерами здания. Их было двадцать пять, по пять на каждый этаж особняка, в котором Кантуччи жил на Восточной 66-ой улице. У него был телохранитель, который оставался с ним в доме в течение дня, но он уходил, когда в семь часов вечера стальные ставни автоматически опускались, превращая дом в неприступную мини-крепость. 
Наблюдая за тем, как камеры отображают разные ракурсы всех этажей, Кантуччи вдруг заметил нечто странное. Набрав код, чтобы остановить переключение видео, он с ужасом стал всматриваться в изображение. Камера, о которой шла речь, снимала главный коридор, расположенный в передней части дома — и ее объектив запечатлел взломщика! Это был мужчина, одетый во все черное: облегающий костюм и маску. При себе у него был блочный лук и четыре стрелы с оперением. Пятая стрела лежала на тетиве, и он уже натянул ее, словно был готов выстрелить. Ублюдок выглядел так, будто думал, что он Бэтмен и Робин Гуд в одном лице. 
Но ведь это просто безумие! Как этому парню удалось миновать стальные ставни? И как он вошел в дом, не активировав при этом своим проникновением сигнализацию?
Кантуччи нажал кнопку мгновенной тревоги, но, как и следовало ожидать, она не сработала. Еще и телефон куда-то пропал. Совпадение?.. Он потянулся к ближайшему стационарному телефону и приложил трубку к уху. Гудка не было. 
Тем временем взломщик пропал из поля обзора камеры, и Кантуччи спешно переключился на следующую. Что ж, по крайней мере, система видеонаблюдения все еще работала… И это, как ни странно, вызывало дополнительные вопросы, если об этом задуматься. Почему взломщик — кем бы он ни был — не отключил и ее ?
Неизвестный направился к лифту. Пока Кантуччи наблюдал, мужчина остановился перед лифтом, протянул руку в черной перчатке и нажал кнопку вызова. Кантуччи услышал, как загудел механизм, когда лифт начал спускаться со своего нынешнего положения — на пятом этаже, где располагалась спальня — на первый этаж. 
Кантуччи попытался взять себя в руки. На его жизнь было совершено шесть покушений, и ни одно из них не увенчалось успехом. Эта попытка была самой претенциозной, но и она потерпит неудачу. Электричество в доме все еще было, а значит, он мог остановить лифт одним нажатием кнопки, оставив человека в ловушке — но нет. Нет . 
Кантуччи быстро надел халат, открыл ящик прикроватной тумбочки, достал «Беретту М9» и дополнительный магазин с пятнадцатью патронами. Запасную обойму он предусмотрительно положил в карман халата. У пистолета уже была полная обойма с пулей в стволе — он всегда хранил его в таком состоянии, но сейчас он на всякий случай все равно его перепроверил. Все хорошо. 
Он покинул спальню, двигаясь бесшумно и быстро, и оказался в вытянутой прихожей, где он замер прямо перед лифтом и стал ждать. Взломщик все еще поднимался. Кантуччи слышал гул и жужжание механизмов. На экране над лифтом загорались номера, объявляющие, какой этаж проезжает кабина: третий... четвертый... пятый... 
Приготовившись стрелять, Кантуччи застыл, пока не услышал, как лифт вздрогнул и остановился. Решающий момент настал. Прежде, чем двери открылись, Кантуччи начал стрелять в них мощными девятимиллиметровыми пулями «парабеллум», которые без труда пробивали тонкую сталь и даже сохраняли после этого бо  льшую часть своей убойной силы. В замкнутом пространстве прихожей выстрелы звучали оглушительно, как взрывы. Спуская курок снова и снова, Кантуччи не забывал считать патроны: один, два, три, четыре, пять, шесть.  Он придерживался схемы стрельбы «крест-накрест», которая, несомненно, позволяла убить того, кто находился в кабине лифта. И Кантуччи знал, что после открытия дверей у него останется достаточно патронов, чтобы закончить начатое.
И вот двери распахнулись. 
Лифт был пуст. 
Кантуччи подавил вспыхнувшее в нем потрясение, нырнул внутрь и еще дважды выстрелил в потолок кабины на случай, если злоумышленник решил скрыться наверху. Затем он нажал кнопку «СТОП», удерживая лифт на этом этаже, чтобы его больше невозможно было вызвать. 
Сукин сын!  
Теперь у взломщика была только одна возможность добраться до нужного этажа — по лестнице. У этого психа были лук и стрелы, и это невольно вселяло страх. Но все же и Кантуччи был вооружен — у него был пистолет, и он профессионально владел им. Итак, решение казалось ему очевидным: не ждать нападения, а продолжить атаку . 
Лестница была узкой, между этажами располагались небольшие переходные площадки — такая планировка плохо подходила для стрельбы из лука, а вот для стрельбы из пистолета на ближних дистанциях она подходила идеально. У взломщика, разумеется, тоже был пистолет, но, похоже, он по какой-то ему одному известной причине твердо вознамерился использовать именно лук и стрелы. Так или иначе, Кантуччи не собирался давать ему шанса это сделать.
С пистолетом наготове босоногий адвокат почти бесшумно метнулся вниз по лестнице, приготовившись в любой момент открыть огонь. Но к тому времени, как он спустился до второго этажа, он понял, что взломщика нет и на лестнице. Он, должно быть, пошел по ней, а затем свернул на один из нижних этажей. Но на какой именно? Где же он, черт возьми?
Кантуччи вышел на площадку второго этажа, на всякий случай стараясь держаться стен и углов, обеспечивавших ему прикрытие. Двигаясь как можно быстрее, он проскользнул в прихожую. 
Никого. 
По одну руку от него располагался арочный вход в гостиную, по другую — закрытая дверь ванной комнаты. 

Кантуччи проверил экран системы видеонаблюдения, установленный в прихожей, и быстро просмотрел изображения с нескольких камер. Вот он! На третьем этаже, на один этаж выше — направляется по коридору к музыкальной комнате. Что он задумал? Кантуччи пришел к выводу, что имеет дело с сумасшедшим, и эта версия не вызывала бы в нем ни малейшего сомнения, если бы не складывалось ощущения, что у взломщика есть цель, к которой он уверенно движется. Как будто у него был какой-то четкий план. Но в чем он состоял? Украсть Страд?
Господи, вот оно . Других вариантов просто не было! 
Его наиболее ценное приобретение: скрипка 1696 года Л'Аморозо Страдивари, которая когда-то принадлежала герцогу Веллингтонскому. Она и необходимость защищать себя от покушений были двумя причинами, по которым Кантуччи установил в своем особняке такую сложную систему охраны. 
Он наблюдал, как взломщик зашел в музыкальную комнату и закрыл за собой дверь. Нажав кнопку, чтобы переключиться на камеру с необходимым обзором, Кантуччи увидел, что взломщик движется к сейфу, в котором хранилась скрипка. Как он собирался взломать сейф? Этот проклятый ящик был якобы взломостойким. С другой стороны, этот чертов ублюдок ведь сумел как-то обойти сложную систему охраны, так что от него вполне можно было ожидать новых сюрпризов.
Кантуччи рассудил, что злоумышленник — кем бы он ни был — быстро среагировал на выстрелы, понял, что хозяин дома вооружен и ищет его. Итак, что же он задумал? 
Очевидно, злоумышленник услышал выстрелы и понял, что Кантуччи вооружен и ищет его. Что же он задумал? Этот вопрос вставал особенно остро, учитывая, что происходящее попросту не имело никакого смысла. Кантуччи продолжал наблюдать, как грабитель остановился у сейфа, протянул к нему руку и набрал на клавиатуре несколько цифр. Похоже, что они оказались неверными. Теперь он достал маленькую серебристую коробочку — какое-то электронное устройство — и прикрепил его к дверце сейфа. При этом он отложил лук и стрелу. 
Вот его шанс. Кантуччи знал, где был мужчина и где он будет, по крайней мере, следующие несколько минут, к тому же он видел, что сейчас в его руках не было лука и стрел. Ближайшее время чужак будет занят своим электронным устройством и сейфом. 
Двигаясь бесшумно, Кантуччи поднялся по лестнице на третий этаж, заглянул за угол и увидел, что дверь в музыкальную комнату закрыта. Стало быть, вор все еще внутри. Прокравшись босыми ногами по ковровому покрытию коридора, Кантуччи остановился у закрытой двери. Он мог открыть ее и пристрелить незваного гостя задолго до того, как тот сможет схватить свой нелепый лук и стрелу и сделать хотя бы один выстрел. 
Одним плавным, целенаправленным движением он схватил левой рукой ручку двери, распахнул ее и ворвался внутрь, с поднятым пистолетом, направленным в сторону сейфа. 
Никого . Комната оказалась пуста. 
Кантуччи застыл, мгновенно осознав, что попал в какую-то ловушку, затем он резко развернулся и принялся остервенело выпускать из обоймы патрон за патроном, обстреливая комнату со всех сторон, словно вел бой с тенью. Он продолжал стрелять, даже когда стрела рассекла воздух и ударила его в грудь, отбросив к стене. Вторая и третья стрелы, выстрелившие практически мгновенно одна за другой, крепко пришпилили его тело к стене — три стрелы, расположившись в форме треугольника, пронзили его сердце.

***

Стоя в дверном проеме помещения, расположенного напротив музыкальной комнаты, убийца оценивающе хмыкнул. Он приблизился к своей жертве и остановился примерно в двух футах от нее. Кантуччи теперь мог сохранять вертикальное положение только благодаря проткнувшим его трем стрелам. Голова его упала на грудь, руки болтались безвольными плетьми. Убийца протянул руку и включил в прихожей свет. Он поставил лук к стене, а затем медленно и вдумчиво осмотрел жертву с головы до ног. Обхватив повисшую голову жертвы обеими руками, он поднял ее и заглянул в опустевшие, невидящие, мертвые глаза. Одним пальцем он приподнял верхнюю губу жертвы и слегка повернул голову из стороны в сторону, бегло осмотрев зубы — белые и ровные, без единого дефекта. Стрижка выглядела дорогой, кожа лица гладкой и плотной. Для шестидесятипятилетнего мужчины Кантуччи очень хорошо сохранился. 
Незваный гость отпустил голову мертвеца, позволив ей снова упасть вперед. Он был доволен.

6

В четыре часа пополудни командующий следственного отдела лейтенант Винсент д’Агоста сидел в комнате В205, оборудованной для просмотра видео, в главном полицейском управлении, потягивал из своей чашки пережаренный, мутный и холодный кофе и внимательно следил за событиями на зернистой видеозаписи с камеры безопасности, что располагалась в промышленной зоне Куинс, где было найдено тело. Это была последняя из бесполезных камер видеонаблюдения, за изучениями записей которых он провел последние два часа — два часа, не принесшие никаких результатов. По правде говоря, он мог бы поручить эту ненавистную работу кому-то из подчиненных, но какая-то часть его души просто ненавидела перебрасывать подобную рутинную работу на своих людей. 
Он услышал стук в открытую дверь и повернулся, сразу же наткнувшись взглядом на высокого, атлетически сложенного немного лопоухого мужчину в выглаженном синем костюме. Это был его начальник, капитан Синглтон. Сейчас его внушительные уши — подсвеченные тусклым светом коридора — выглядели особенно оттопыренными. В руках он держал две банки пива.
— Винни, кого ты пытаешься впечатлить? — спросил он, входя в комнату. 
Д’Агоста поставил запись на паузу и откинулся на спинку стула, устало потерев руками лицо. Синглтон сел на соседнее с ним место и поставил перед д’Агостой одну из банок. 
— Этот кофе подлежит аресту и тщательной экспертизе. Лучше выпей вот это. 
Д’Агоста схватил ледяную банку пива, открыл ее, услышав в ответ приятное приветливое шипение, и отсалютовал ею. 
— Большое спасибо, капитан.
После чего он сделал долгий, преисполненный наслаждения глоток, в то время как Синглтон только открывал свою банку. 
— Итак, что у тебя?
— Если вы о записях с камер безопасности, то nada. Между зонами покрытия этих трех камер очень большое слепое пятно, и я уверен, что именно там и было совершено преступление. 
— Есть записи с прилегающих зон?
— Это они и есть. В основном из жилых районов. Ближайший магазин находится в квартале оттуда. 
Синглтон кивнул. 
— А как насчет чего-нибудь, что помогло бы связать это убийство со случившимся прошлой ночью? С тем известным адвокатом, Кантуччи? 
— Кроме самого акта обезглавливания, ничего. MO в этих двух случаях существенно различается. Разное оружие, разный способ проникновения и выхода. На первый взгляд, жертв так же ничто не связывает. К тому же, в случае с Озмиан голова была отсечена двадцать четыре часа спустя после смерти жертвы, тогда как у Кантуччи она была отсечена практически сразу после смерти. 
— Значит, ты не думаешь, что эти убийства связаны?
— Возможно, нет, но два случая обезглавливания один за другим — весьма странное совпадение. Пока что я ничего не исключаю. 
— А что насчет записей безопасности из дома Кантуччи? 
— Ничего. Данные попросту стерли, а жесткие диски изъяли. Камеры, расставленные вокруг дома и на обоих углах Третьей Авеню, были заблаговременно отключены. Парень, который прикончил Кантуччи, явно был профессионалом своего дела. 
— Профи, который использует лук и стрелы? 
— Да. Возможно, подобным образом он хотел оставить некое сообщение. Этот Кантуччи был настоящим отморозком. Не так давно он перестал защищать в суде одну семью и как ни в чем не бывало, стал работать на их конкурентов. У него рыльце в пушку было сильнее, чем у большинства преступников, которых он защищал, к тому же он был вдвое богаче каждого из них и втрое умнее. Так что врагов у него было предостаточно. Мы работаем в этом направлении. 
— А Озмиан? 
— Дикарка. Команда криминалистов на всякий случай осмотрела ее комнату в доме ее отца — ничего примечательного. Мы проверяем ее недалеких друзей и знакомых, но пока эта нить никуда нас не привела. В общем, мы в процессе. 
Синглтон хмыкнул. 
— Вскрытие подтвердило, что ей выстрелили в спину и некоторое время держали в неизвестном месте — достаточно долго, чтобы она истекла кровью — только потом ее перенесли в гараж, где сутки спустя ей отрезали голову. У нас куча волос, волокон и отпечатков пальцев, над которыми трудится лаборатория, но что-то мне подсказывает, что эти улики никак не помогут нам раскрыть это преступление. 
— А отец?
— Очень умный. Мстительный. Настоящий мудак. У него сумасшедший характер: легко выходит из себя, орет, дает волю рукам, а затем мгновенно успокаивается. Страшный человек… 
А ведь он был таким тихим, когда явился вчера днем на опознание тела! Но как только увидел родинку на ее левой руке… в общем, последующее за этим напугало д’Агосту до чертиков. 
— Я не удивлюсь, если у него есть люди, втихаря разыскивающие убийцу параллельно с нами. Надеюсь, мы выйдем на этого парня первыми, потому что если это сделают люди Озмиана, от него, должно быть, мало что останется, и нас ждет очередной висяк. 
— Разве он не скорбит? 
— Разумеется, скорбит. Просто по-своему. Если в личной жизни он такой же, как и в деловой, то его способ пережить скорбь — это найти преступника, освежевать его заживо, сделать галстук из его кишок и повесить его себе на шею. 
Синглтон поморщился и сделал очередной глоток пива. 
— Мстительность богачей. Господи, помоги нам, — он взглянул на д’Агосту. — Есть какая-то связь с деловыми интересами отца? Ну, знаешь, кто-то мог убить дочь, чтобы отомстить ее отцу? 
— Эту линию мы тоже прорабатываем. Он был вовлечен в кучу судебных процессов, неоднократно получал угрозы. Эти люди из интернет-индустрии ведут себя как викинги. 
Капитан хмыкнул, и некоторое время они сидели молча, погрузившись в свои мысли. Для Синглтона подобная манера ведения дел была обычным явлением: он оставался в участке допоздна и работал над делами, когда штаб-квартира совсем пустела и затихала, и где можно было в дружеской беседе обсудить ход дел. Именно поэтому он был таким хорошим копом и отличным парнем. 
Наконец, он поерзал на месте. 
— Ты знаешь этого парня, Гарримана из «Пост», который разнюхивал подробности дела и подтрунивал над моими парнями? Он хорош? 
— Он просто ужасен. Потому что из и без того большой истории он раздует настоящую бомбу. 
— М-да… 
— А что насчет ФБР? Какие у них планы? И с чего они взяли, что это дело подпадает под их юрисдикцию? 
— Не волнуйтесь — с ними я могу сработаться. 
— Рад это слышать, — Синглтон поднялся. — Винни, ты отлично справляешься. Так держать. Если тебе понадобится какая-либо помощь — любая, какую я могу только оказать — просто дай мне знать.
— Конечно, капитан. 
Синглтон ушел. Д’Агоста с сожалением бросил пустую пивную банку в мусорное ведро и вернулся к просмотру бесконечных нудных видеозаписей. 

7

Лейтенант д’Агоста припарковал свою патрульную машину на огражденной лентой территории загородного дома. Он вышел из автомобиля, и его помощник сержант Карри открыл дверь с другой стороны. Д’Агоста позволил себе минуту осмотреться и окинуть взглядом загородный дом из розового гранита, расположенный в середине квартала на пересечении Второй и Третьей Авеню и окруженный безликими деревьями гинкго. 
Жертва преступления — Кантуччи — был одним из худших адвокатов мафии, о которых он знал. Скользкий, как угорь. Он ходил по лезвию ножа в течение двух десятилетий, вызывался на несколько судебных разбирательств в присутствии присяжных, но всегда выходил сухим из воды, и у него даже не отобрали лицензию. По всему выходило, что он был, своего рода, неприкасаемым. 
По крайней мере, так было до недавнего времени — пробил его час. Д’Агоста задавался вопросом, как, черт возьми, убийце удалось проникнуть в этот дом, миновав при этом довольно мощную систему безопасности. 
Он покачал головой и сквозь темноту декабрьского вечера направился к входной двери. Карри открыл ее, и д’Агоста шагнул в фойе, озираясь по сторонам. Этот дом был из тех, что изобилуют редким антиквариатом, известными картинами и персидскими коврами. Лейтенант уловил слабый запах химических веществ и растворителей, которые криминалисты используют на месте преступления. Но их работа здесь уже была завершена, поэтому ему не пришлось надевать полный комплект специального обмундирования в виде ботинок, шапочки для волос и халата, за что д’Агоста был искренне благодарен, ведь воздух здесь и так был тяжелым и спертым, потому что металлические ставни особняка были все еще опущены. 
— Вы готовы провести осмотр, сэр? — спросил Карри. 
— Где консультант по безопасности? Мы договорились встретиться с ним здесь. 
Из тени буквально материализовался мужчина. Афроамериканец, небольшого роста, с седыми волосами. Он был одет в синий костюм и производил впечатление человека самых достойных манер. Ходили слухи, что в городе он был одним из ведущих специалистов в сфере электронной безопасности, и д’Агоста искренне удивился, увидев перед собой не молодого человека и даже не мужчину средних лет, а, как минимум, семидесятилетнего старика. 
Специалист по безопасности протянул для рукопожатия свою прохладную руку. 
— Джек Марвин, — представился он. Голос его звучал глубоко и изобиловал бархатистыми нотками, как у проповедника. 
— Лейтенант д’Агоста. Итак, расскажите мне, мистер Марвин, как этому сукиному сыну удалось миновать эту дорогущую систему безопасности? 
Марвин хитро усмехнулся. 
— Весьма замысловатым способом. Не против, если я устрою вам экскурсию?
— Разумеется. 
Марвин снялся с места и зашагал по центральному коридору. Д’Агоста и Карри последовали за ним. Лейтенант спрашивал себя, почему, черт возьми, даже несмотря на его просьбу, Пендергаст здесь так и не появился. Это ведь был случай, который запросто мог его заинтересовать, особенно принимая в расчет соперничество между полицией Нью-Йорка и ФБР. Д’Агоста счел, что оказывает агенту услугу, приглашая его сюда. С другой стороны… Пендергаст и до этого выказывал мало заинтересованности по отношению к этому делу — взять хотя бы то, с какой неохотой он согласился посетить Озмиана. 
— Защита, установленная в этом доме, — начал Марвин и в ознакомительном жесте развел руками, — называется системой «Шарп и Гунд». Это самая совершенная и самая надежная система из ныне существующих. Я бы сказал, лучшая  из всех. Именно ее предпочитают нефтяные магнаты Персидского залива и российские олигархи, — он помедлил. — В доме двадцать пять камер. Одна там, — он указал вверх, на угол, — еще там, там и там, — его палец быстро перемещался, указывая все новые точки обзора. — Здесь просматривается каждый квадратный дюйм. 
Марвин остановился и повернулся, сначала взмахнув руками в одну сторону, затем в другую, как экскурсовод, демонстрирующий группе туристов очередной исторический особняк. 
— А здесь у нас решетка из инфракрасных лучей с датчиками движения, уставленными в углах здесь и здесь. 
Активно жестикулируя, он приблизился к двери лифта и нажал кнопку вызова. 
— Сердце этой системы находится на чердаке в специальном усиленном шкафу. 
Дверь лифта — изрешеченная пулевыми отверстиями — распахнулась, и они вошли в его кабину. Лифт отвез их на пятый этаж, и как только дверь снова открылась, Марвин вышел, продолжая свою лекцию. 
— И вот еще камеры: здесь, здесь и там. Снова инфракрасные лучи, датчики движения, датчики давления в полу. Спальня находится за этой дверью. 
Он сделал картинный пируэт. 
— Входная дверь и окна — все оборудованы сигнализацией и на закате закрываются стальными ставнями. Система имеет несколько резервных копий. Обычный источник ее питания — это бытовой ток, плюс два независимых источника резервного питания: генератор и блок аккумуляторов глубокого цикла. У нее три независимых способа связи с операторами: через мобильный телефон, через стационарный телефон и совмещенный. Даже если ничего не происходит, система запрограммирована так, чтобы каждый час передавать отчетный сигнал о текущем состоянии. 
Д’Агоста присвистнул. Он не мог дождаться, когда же Марвин расскажет ему, каким образом эту систему получилось обойти.
— Система докладывает обо всех отклонениях. Если батарея разрядится, придет сообщение. Сбой питания — аналогичная ситуация. Отсутствует сотовая связь — снова сообщение, только по другому каналу связи. Система будет докладывать обо всем: об ударах молнии, скачках напряжения, паутине на инфракрасном детекторе. У «Шарп и Гунд» даже есть свои отряды быстрого реагирования, которые она присылает в случае, если полиция медлит или не может приехать.
— Кажется, что это действительно неприступная крепость…
— На самом деле так оно и есть. Но, как и все, что когда-либо создавалось человеком, у этой системы есть своя ахиллесова пята. 
Д’Агоста устал стоять в этой темной прихожей. Элегантная гостиная с удобными креслами маячила неподалеку, а он был на ногах уже много часов, успев урвать лишь полтора часа сна. 
— Пройдемте? — он махнул рукой в сторону гостиной.
— Я планировал отвести вас на чердак. Вот и лестница. 
Д’Агоста и Карри последовали за проворным консультантом по узким ступеням, которые привели их на чердак с низким потолком. Когда Марвин включил свет, перед взглядом д’Агосты предстало помещение, заполненное пылью и сильно попахивающее плесенью. Воздух был спертым, а, чтобы передвигаться, им пришлось низко наклоняться. 
— Здесь, — снова заговорил Марвин, указывая на большой металлический шкаф с открытой дверью, — находится центральный контроллер системы безопасности. По существу, это просто большой сейф. Невозможно открыть его, если у вас нет кода, а у нашего взломщика кода точно не было. 
— Так как же он его открыл? 
— Троянский конь. 
— В смысле? 
— Система «Шарп и Гунд» известна тем, что она невосприимчива к взлому через компьютер. Это достигается благодаря тому, что она частично изолирована от интернета. Нет никакой возможности загрузить данные в систему. Даже главный офис «Шарп и Гунд» не может загрузить какие-либо данные в систему безопасности. Она разработана с возможностью ввода данных только одним способом: напрямую. Хакеры не могут сделать этого дистанционно. 
— А что, если необходимо обновить или перезагрузить систему?
— Должен прийти техник, открыть сейф с помощью кода, которого не имеет даже владелец, потому что он генерируется в случайном порядке в главном офисе и устно передается технику, непосредственно перед самым его выездом на место работы. Лишь после этого он может вносить новые данные, подключившись к системе напрямую.
Д’Агоста сделал шаг, постаравшись не удариться головой о потолок. Он заметил пару крысиных глаз, сверкнувших в углу, и уставился на них. Даже в доме за двадцать миллионов долларов не обойтись без крыс.  Он мысленно торопил Марвина, желая поскорее здесь закончить. 
— Хорошо. Тогда как же преступнику удалось все это провернуть? 
— Первый шаг был сделан несколько дней назад. Расположившись на улице прямо перед домом, он использовал блокирующее устройство, чтобы прервать передачу ежечасных отчетных сообщений по каналу сотовой связи. Он мог сделать это даже из припаркованной машины с помощью довольно недорогого генератора электромагнитных помех. Всего лишь пару-тройку случайных всплесков помех, которые несколько раз заблокировали сигнал сотовой связи. Он одурачил «Шарп и Гунд», заставив систему думать, что устройство, передающее сотовый сигнал, сломалось и нуждаются в замене. Вследствие этого компания отправила двух парней — их всегда двое — по адресу поломки с новым устройством. Обычно они паркуются, и один из сотрудников остается в фургоне. Наш преступник использовал обычные дорожные конусы, чтобы вынудить фургон припарковаться прямо на улице в специально отведенном и очень удобном для него месте. Никаких проблем — это очень соблазнительная ловушка. Поэтому оба техника вошли в дом, примерно на три минуты оставив фургон без присмотра.
— Вы все это проработали?
— Разумеется, проработал. 
Д’Агоста кивнул, впечатленный квалификацией этого человека. 
— Ваш злоумышленник проник в фургон, получил доступ к устройству сотовой связи, заменил SD-карту на свою — с вирусом — и оставил все так, словно ничего не произошло. Служащие вернулись, взяли свои инструменты, затем снова зашли в дом, открыли неприступный сейф кодом, который им выдали в головном офисе, установили новое устройство и ушли. А вредоносная программа сама загрузилась в систему и захватила ее. Полностью . Этот проклятый вирус разблокировал входную дверь для вашего убийцы, а затем запер ее за ним. К тому же он еще выключил телефон, отключил инфракрасные лучи, датчики движения и давления, оставив функционировать только камеры видеонаблюдения. Он даже разблокировал сейф самой системы, чтобы преступник мог забрать жесткие диски перед своим уходом. 
— Как может какой-то неизвестный преступник знать так много о том, как создать вредоносную программу для такой системы? — осведомился д’Агоста. 
— Он и не мог.
— Хотите сказать, ему помог кто-то изнутри?
— Несомненно. Преступник должен был декомпилировать системное программное обеспечение фирмы, чтобы написать вредоносное ПО. Он точно знал, что делает, и также знал методы ведения дел этой компании. Так что здесь наверняка был замешан сотрудник «Шарп и Гунд»… или бывший  сотрудник. И не обычный рядовой служащий, а кто-то, кто хорошо знаком с процессом установки и ремонта этой  конкретной системы. 
Итак, это была чертовски хорошая зацепка. Но этот чердак начинал существенно действовать д’Агосте на нервы. Он обливался потом, ему нечем было дышать. Он не мог дождаться того момента, когда снова окажется на улице, окутанный декабрьским холодом. 
— Скажите, мы здесь закончили? 
— Полагаю, что да, — но вместо того, чтобы двинуться к лестнице, Марвин понизил голос. — Хочу сказать вам, лейтенант, что когда я попытался раздобыть список нынешних и бывших сотрудников «Ш&amp;Г», я наткнулся буквально на каменную стену. Генеральный директор Джонатан Ингмар — первоклассный обструкционист… 
— Позвольте нам самим  с этим разобраться, мистер Марвин, — перебил его д’Агоста и, положив руку на плечо консультанта, повлек его к лестнице. Они, наконец, спустились и смогли глотнуть прохладного воздуха. 
— Все это есть в моем отчете, — сказал Марвин. — Технические детали, специфика системы и работы. Я принесу вам все это завтра.
— Благодарю вас, мистер Марвин. Вы отлично поработали. 
Когда они оказались в обширном пространстве пятого этажа, д’Агоста сделал несколько глубоких счастливых вздохов. 

8

— Мартини? 
В квартире на Пятой Авеню с окном, выходящим на Центральный Парк и водохранилище Онассис, поверхность которого блестела в лучах яркого солнца, Брайс Гарриман расположился на диване «Луис Куаторзе» со стоящим на коленях ноутбуком, под которым находилась специальная охлаждающая панель. Ноутбук, конечно же, был всего лишь декорацией — вся запись велась на диктофон, включенный на смартфоне, который был спрятан в нагрудном кармане его пиджака. 
Было одиннадцать часов утра. Гарриман привык к тому, что многие пьют коктейли еще до полудня — он вырос среди людей, соблюдающих эту традицию — но конкретно сейчас он работал, поэтому предпочел бы воздержаться от алкоголя. С другой стороны, он прекрасно понял, что Изольда Озмиан, сидевшая в шезлонге напротив него, сама была не прочь пропустить стаканчик… и ему следовало поддержать это ее желание.
— С удовольствием, — согласился Гарриман. — Двойной и немного взболтать. «Хендрикс», если можно. 
Он заметил, что лицо его собеседницы просияло. 
— Отличный выбор. Предпочту то же самое. 
Высокий, немного сутулый, мрачный дворецкий, ожидавший их поручений, кивнул в знак того, что он их понял, и — дополнительно сопроводив свой жест словами: «Да, миссис Озмиан» — с серьезным видом шумной походкой удалился за пределы видимости, исчезнув в недрах фантастически вульгарной и загроможденной квартиры. 
Гарриман почувствовал свое небывалое превосходство над этой женщиной. Он собирался надавить на нее и выжать все, что только можно, потому что оно того стоило. Как он сразу понял, она была из тех людей, которые пытаются преподносить себя как представителей высшего общества, но без особенного успеха. Надо сказать, что подобного рода зрелища весьма забавляли репортера. Все в ней, начиная с окрашенных волос и чрезмерно яркого макияжа и заканчивая броскими украшениями с большими бриллиантами — которые были слишком вычурными, чтобы смотреться элегантно — вызывало в нем желание снисходительно покачать головой. Но он сдерживался, потому что его собеседница могла неправильно истолковать подобный жест. Такие люди никогда не поймут, что вульгарные бриллианты, длинные лимузины, обколотые ботоксом лица, английские дворецкие и гигантские дома в Хэмптонс являются социальным эквивалентом ношения плаката с надписью: 

АЗ ЕСМЬ NOUVEAU RICHE.
ПЫТАЮСЬ ПОДРАЖАТЬ ВЫСШЕМУ ОБЩЕСТВУ,
НО ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ,
КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ

Сам Брайс не был так называемым nouveau riche, ему не нужны были бриллианты, дорогие машины, дома и дворецкие, чтобы сообщить о своем положении. Все, что ему требовалось, это лишь его фамилия: Гарриман. Кому было надо, тот знал его, а те, для кого это имя было пустым звуком… что ж, на них даже не стоило обращать внимания. 
Он начал свою журналистскую карьеру в «Нью-Йорк Таймс», где с помощью одного лишь таланта пробил себе путь от нудной редакторской работы до колонки городских новостей. Однако небольшие претензии к его статье об инциденте, более известном как «резня в метро», наряду с тем, что ныне погибший Уильям Смитбек постоянно вставлял ему палки в колеса, привели к его бесцеремонному увольнению из «Таймс». Это был самый болезненный период в его жизни. Поджав хвост, он перебрался в «Нью-Йорк Пост», забыв о всяком достоинстве, однако вышло так, что этот шаг стал лучшим, что он сделал в своей жизни. 
Вечно бдительная, постоянно сдерживающая рука главного редактора, которая часто одергивала его в «Таймс» здесь, в «Пост», давала ему куда больше свободы. Больше не было надзирателей, которые постоянно заглядывали ему через плечо на еще не дописанные статьи, мешая ему раскрывать свой писательский стиль. У «Пост» был закрепленный за этим изданием «шипящий шик», который, как Брайс обнаружил, нисколько не мешал ему работать и не причинял никакого вреда. За десять лет работы в этой газете он поднялся очень высоко — достаточно для того, чтобы стать звездным репортером, известным на весь город. 
Но десять лет в журналистском деле считались довольно долгим сроком, и в последнее время его карьера пошла на спад. При всей его снисходительности, в то время как Брайс смотрел на сидящую перед ним женщину, он ощущал и прохладный ветерок отчаяния. Уже довольно долгое время он не мог разрыть ни одной громкой истории, поэтому начинал чувствовать, как его младшие коллеги дышат ему в затылок. Ему нужна была сенсация — он истово в ней нуждался! И эта  история — по крайней мере, так подсказывало ему чутье, и он надеялся, что оно не ошибалось — была именно таковой. Он умел вынюхивать нужные ему подробности и навещать правильных людей. Именно таким человеком и была сидящая напротив Брайса женщина: Изольда Озмиан, бывшая модель, взобравшаяся высоко по социальной лестнице, настоящая золотоискательница, непревзойденная жена великого Антона Озмиана, которая за девять месяцев своего супружеского счастья заработала девяносто миллионов долларов на громком бракоразводном процессе. Это, как заметил Брайс, значило получать десять миллионов долларов в месяц или 333 000 долларов за секс, учитывая, что надрываться ей приходилось не часто — Озмиан был одним из тех трудоголиков, которые оставались ночевать в офисе. 
Брайс знал, что обладает хорошим чутьем на сюжеты, и у этой конкретной истории были все задатки, чтобы стать поистине громкой. Но сейчас ему приходилось слишком сильно беспокоиться о своих младших коллегах в «Пост» — о тех голодных молодых турках, которые спали и видели тот день, когда Брайс сойдет с трона. Ему не повезло увидеть Озмиана, которого он так ждал, да и полицейские держались крайне скрытно. Однако проблем с тем, чтобы увидеться с Изольдой, у него не возникло. Вторая жена Озмиана излучала горьковатый запах мстительности, и у Брайса возникло предчувствие, что здесь он найдет настоящий склад ценной информации, которую Изольда была готова вывалить. 
— Итак, мистер Гарриман, — произнесла она с кокетливой улыбкой, — чем я могу вам помочь?
Репортер заговорил медленно и непринужденно. 
— Я ищу какую-нибудь информацию о мистере Озмиане и его дочери. Вы ведь понимаете, я делаю это исключительно с целью показать их человеческие  стороны, а не просто написать о них, как о предмете сплетен. Я полагаю, после столь трагического события это будет уместно. 
— Человеческие стороны? — переспросила Изольда, и ее голос прозвучал неожиданно напряженно.
О, намечается весьма интересный разговор. 
— Да.
Недолгое молчание. 
— Ну… я бы не стала говорить о них в таком ключе. 
— Простите? — переспросил Брайс, изображая глупое невежество. — В каком ключе?
— В человеческом. 
Брайс сделал вид, что делает себе пометку, тем самым давая ей время собраться с мыслями и продолжить. 
— Я была такой наивной девчонкой, невинной моделью из Украины, когда встретила Озмиана, — в ее голосе зазвучала неприкрытая жалость к себе. — Он сразил меня своими ухаживаниями, великолепными ужинами, частными самолетами, пятизвездочными отелями, предложениями о работе… — она фыркнула. В ее манере говорить сквозил приятный славянский акцент, уродливо смешавшийся с выговором жителей Куинс. 
Гарриман знал, что она была не простой моделью: ее обнаженные фото ходили по интернету и довольно часто встречались среди эротических картинок — и, как он подозревал, всегда будут там встречаться. 
— Ах, какая же я была дура! — воскликнула она дрогнувшим голосом. 
В этот момент вернулся дворецкий и принес на серебряном подносе два огромных бокала с мартини. Один из них он поставил перед Гарриманом. Изольда же сама схватила второй и, вцепившись в него, как жаждущий в пустыне, одним глотком осушила половину, так и не удосужившись, как следует насладиться достойным вкусом. 
Брайс сделал глоток. Он задумался о том, что вообще Озмиан в ней нашел. Разумеется, она была чертовски красива, великолепно сложена, подтянута, спортивна и грациозна, как кошка… но ведь в мире много красивых женщин, которых он мог заполучить. Почему она? Разумеется, могли быть причины, которые становились очевидными лишь в спальне. Пока она говорила, он позволил своей фантазии разгуляться на эту тему. 
— Я решила воспользоваться возможностью, — продолжала она. — Я понятия не имела, во что именно ввязываюсь. Он решил силой взять маленькую глупую девочку и раздавить ее вот так, — она схватила небольшую подушку, сжала ее, а затем скрутила и отбросила в сторону. — Вот так!
— Каков был из себя этот брак? 
— Уверена, все, что вам нужно, вы можете прочитать в газетах. 
И в самом деле, он и сам писал об их браке. И она хорошо это знала. «Пост» принимала ее сторону — все ненавидели Антона Озмиана. Этот человек сделал все возможное, чтобы вызвать подобное отношение к себе. 
— Всегда лучше услышать информацию из первых уст. 
— Он был вспыльчив! Хоспади , как он был вспыльчив! Через неделю после свадьбы — неделю! — он разгромил нашу гостиную, разбил мою коллекцию «Swarovski Kris Bear» — всю без остатка! О, тот ужасный звон, он разбил мне сердце. Антон оказался совершенно невыносим! 
Брайс помнил эту историю. Это было в тот момент, когда Озмиан обнаружил ее в постели с ее тренером по Кросс-Фиту — по совместительству, ее бывшим парнем из Украины — и там даже имело место предложение, которое она сделала им обоим наутро в день свадьбы. Так что пока ничего нового. Она пыталась заявить, что он избил ее, но это было опровергнуто в суде. В конце концов, она подала на развод и развела Озмиана на девяносто миллионов долларов, что, в сущности, не было настоящим подвигом, так как он был мультимиллиардером. 
Брайс подался вперед, его голос преисполнился сочувствия. 
— Могу лишь попытаться представить, через какие ужасы вам пришлось пройти. 
— Я должна была с самого начала догадаться обо всем, когда мой маленький Пуфи укусил его сразу же, как только увидел. А потом… 
— Интересно, — мягко перебил он, уводя разговор в нужную ему сторону, — а что бы вы могли рассказать о его отношениях с дочерью? С Грейс.
— О, ну, вы, наверное, знаете, что она была его дочерью от первого брака. Она не моя, это ведь понятно. И «Грейс»! Что за имя! — она рассмеялась. — Тем не менее, они с Озмианом были близки. Оба были одного поля ягодки. 
— И насколько близки были их отношения? 
— Он абсолютно ее избаловал! В колледже она все время тусовалась, и смогла окончить его только тогда, когда отец подарил школе новую библиотеку! Затем он устроил ей грандиозное двухгодичное турне по Европе, во время которого она, кажется, побывала в каждой спальне континента! Еще год она провела, тусуясь на Ибице. А затем вернулась в Америку прожигать деньги папочки и я уверена, что она обеспечивала половину валового национального дохода Колумбии. 
А это уже было чем-то новеньким. Во время развода дочь держалась в стороне от прессы. Даже «Пост» не стала вовлекать ребенка в настолько грязный развод. Но теперь она была мертва, и Гарриман почувствовал, что его репортерский радиолокатор начинает выдавать учащенные сигналы. 
— Хотите сказать, у нее были проблемы с наркотиками? 
— Проблемы? Да она была отпетой наркоманкой!
— Изредка баловалась, или у нее была настоящая зависимость?
— Она дважды побывала в реабилитационном центре, в том самом для знаменитостей в Ранчо-Санта-Фе… как же его? Ах, да! «Нехоженая Тропа» — она снова издала невеселый смешок. 
Мартини закончился, и дворецкий принес новую порцию. Его совершенно не заботило, что Изольда так быстро осушила свой бокал. 
— И на чем именно она сидела? На кокаине? 
— На всем подряд! И Озмиан позволял ей это! Превосходное воспитание, не так ли? Говорю же, он был ужасным отцом. 
Теперь Гарриман предпочел перейти к сути дела. 
— Миссис Озмиан, вы знаете о чем-то в прошлом Грейс, что могло бы привести к ее недавнему убийству? 
— Такие девчонки всегда  плохо заканчивают. Я в Украине работала в поте лица, и, попав в Нью-Йорк, старалась держаться подальше от наркотиков и алкоголя. Ела только здоровые салаты без заправки, работала в зале по два часа, спала по десять… 
— Могла ли она сделать что-то… например, заняться организованной преступностью или продажей наркотиков? Чем-то, что могло привести к ее убийству… 
— Не знаю насчет наркобизнеса. Но в ее прошлом кое-что было. Кое-что ужасное, — она поколебалась. — Я, наверное, не должна этого говорить… Озмиан заставил меня подписать соглашение о неразглашении в рамках урегулирования развода… 
Она замолчала. 
Гарриман почувствовал себя золотоискателем, который только что наткнулся на золотоносную жилу. Оставалось лишь нагнуться, разрыть немного и очистить ее от слоя грязи. Он решил, как следует, сыграть свою роль. Брайс знал, что лучший способ позволить интересной информации выйти на поверхность — это соблюдать молчание. Люди чувствуют себя вынужденными говорить, когда кто-то рядом с ними молчит. Гарриман сделал вид, что просматривает свои заметки, ожидая, пока вторая порция двойного мартини сделает свою работу. 
— Но я ведь могла бы  сказать вам. Могла бы . Теперь, когда она мертва, я уверена, что соглашение более не действительно. Вы же со мной согласны? 
И снова — тишина в ответ. Брайс знал недостаточно, чтобы вот так запросто ответить на подобный вопрос. 
— Перед самым окончанием нашего брака… — она глубоко вздохнула, — пьяная и накаченная чем-то Грейс сбила восьмилетнего мальчика. Он впал в ко  му и умер через две недели. Это было просто ужасно! Его родителям пришлось отключать его от аппарата жизнеобеспечения. 
— О, нет, — пробормотал Гарриман, искренне ужаснувшись. 
— Увы, да . 
— И что же произошло потом? 
— Папочка вытащил ее из этой истории.
— Как? 
— Изворотливый адвокат. Большие деньги. 
— И где это произошло?
— В Беверли-Хиллз. Где же еще? Он изъял все возможные записи, — она прервалась, с торжествующим видом опустошая второй бокал, — и засекретил все данные, но, боюсь, это больше не имеет значения. Не для нее. Похоже, в конце концов, удача отвернулась от этой девчонки.

9

Офис Говарда Лонгстрита в большом здании ФБР на Федерал-Плаза был точно таким же, каким Пендергаст запомнил его: скромно украшенным, заставленным книгами на всевозможные темы — и без компьютера. Часы на стене сообщали любому желавшему узнать время, что сейчас без десяти пять. С двумя пыльными креслами и небольшим чайным столиком посреди помещения, стоящими на ковре Кашан ручной работы, это место больше напоминало салон какого-то члена английского клуба джентльменов, чем сотрудника серьезного правоохранительного подразделения. 
Лонгстрит сидел на одном из кресел, и перед ним как всегда стоял вездесущий «Арнольд Палмер». Сдвинувшись всей своей внушительной фигурой, он провел рукой по длинным седым волосам, затем той же рукой указал Пендергасту на второе кресло. 
Пендергаст сел. Лонгстрит сделал глоток своего напитка и вернул стакан на место. Похоже, своему посетителю он не намерен был предлагать выпить. 
Тишина все продолжалась и продолжалась, пока директор ФБР по делам разведки, наконец, не заговорил. 
— Агент Пендергаст, — произнес он сухим, официальным тоном, — я хотел бы услышать ваш доклад. И узнать ваше мнение, считаете ли вы, что оба эти убийства были совершены одним и тем же человеком. 
— Боюсь, что мне нечего добавить к уже имеющемуся отчету о первом убийстве. 
— А что насчет второго? 
— Я не занимался этим делом. 
Лицо Лонгстрита подернулось изумлением. Забыв о суховатом официальном тоне, он воскликнул: 
— Вы им не занимались ? Почему же, черт возьми? 
— Я не получал приказа расследовать это дело. Похоже, оно не подпадает под юрисдикцию ФБР, сэр, если только не предположить, что эти два убийства связаны. 
— Сукин сын, — пробормотал Лонгстрит, нахмурившись и испепеляя Пендергаста взглядом. — Но ты же знаешь о втором убийстве. 
— Да. 
— И ты думаешь, что они не связаны?
— Я предпочитаю не строить предположений. 
— Нет уж, предположи , черт тебя побери! Мы имеем дело с одним убийцей, или с двумя? 
Пендергаст закинул ногу на ногу. 
— Я рассматриваю несколько версий. Первая заключается в том, что оба убийства совершил один и тот же человек. Третье убийство станет классифицировать его как серийного убийцу. Вторая заключается в том, что убийца первой жертвы оставил тело, а ее голову отрезал несвязанный с ним человек, который после этого решил попробовать свои силы в качестве убийцы-палача. Третья заключается в том, что второе убийство было простым подражанием первому. Четвертая заключается в том, что убийства совершенно не связаны между собой, и два обезглавливания — простое совпадение. Пятая…
— Достаточно! — рявкнул Лонгстрит. 
— Прошу прощения, сэр. 
Лонгстрит снова сделал глоток и тяжело вздохнул. 
— Послушай, Пендергаст… Алоизий… я бы солгал, если б сказал тебе, что не назначил тебя на это первое убийство в качестве наказания за твое поведение на Халсион-Ки в прошлом месяце. Но я хочу зарыть топор войны между нами. Потому что, честно говоря, в этом деле мне просто необходимы твои выдающиеся способности. Как ты, наверное, уже знаешь из газет, оно выходит из-под контроля. 
Пендергаст не ответил. 
— Очень важно найти связь между этими двумя убийствами или, наоборот, доказать, что никакой связи нет. Если мы имеем дело с серийным убийцей, это может сулить нам очередное кошмарное дело. Вдобавок ко всему, серийные убийцы — твоя специальность. Проблема в том, что, несмотря на шумиху, которую мы подняли насчет того, что первое тело было перевезено в Куинс из Джерси, фактически у нас нет никаких доказательств, что это преступление пересекло границы штатов, а раз так, то протокол предписывает нам не принимать участия в этом расследовании. Я не могу официально привлечь к этому делу кого-то другого из нашей структуры — это станет возможно только в том случае, если Департамент полиции Нью-Йорка сам запросит нашей помощи, а ты знаешь, что этого не произойдет, если только не будет замешан терроризм. Поэтому мне нужно, чтобы ты вмешался и внимательно изучил обстоятельства второго дела. Если это работа начинающего серийного убийцы, я хочу об этом знать. Если это два разных убийцы, мы сможем отступить и позволить полиции самой разобраться с этим.
— Я понимаю, сэр.
— И можешь уже перестать паясничать с этим «сэр». 
— Как скажешь. Говард.
— Я знаю капитана Синглтона. Он сто  ящий парень, но даже он не будет долго терпеть наше участие без четких официальных полномочий. Я также знаю, что у тебя довольно давняя история знакомства с командующим лейтенантом… как его? 
— д’Агоста, — кивнул Пендергаст. 
Лонгстрит окинул его долгим оценивающим взглядом. 
— Доберись до места второго убийства. Подумай, мог ли оба этих преступления совершить один и тот же человек или нет. И, конечно же, сообщи мне о результате. 
— Хорошо. 
Пендергаст собрался уходить, но Лонгстрит поднял руку, останавливая его. 
— Я же вижу, что ты сам на себя не похож. Алоизий, мне необходимо, чтобы ты работал на все сто процентов своих способностей. Если есть что-то, что не позволяет тебе этого делать, я должен знать. Потому что что-то в этих убийствах кажется мне… я не знаю… странным . 
— В каком смысле? 
— Я не могу точно сказать, что именно, но мое чутье редко ошибается. 
— Понятно. Можешь на меня рассчитывать. 
Лонгстрит откинулся на спинку кресла и, подняв руку, жестом дал понять, что отпускает агента. Пендергаст поднялся, бесстрастно кивнул, затем отвернулся и покинул кабинет директора. 

10

Через час Пендергаст вернулся в свои апартаменты в «Дакоте». Это его жилище представляло собой три объединенные квартиры с видом на Сентрал-Парк-Вест и Семьдесят вторую улицу. 
Несколько минут агент беспокойно метался по комнатам: брал в руки предметы искусства, но почти сразу же возвращал их на место, бесцельно и нервно ходил из стороны в сторону. В конце концов, он остановился, налил себе стакан хереса, но по растерянности оставил его нетронутым в буфете. Его не покидало странное чувство непривычного опустошения: в последние несколько дней он едва ли получил удовольствие от любимого дела, которое ранее вызывало у него неподдельный интерес, будоражило воображение и приносило удовлетворение. 
Встреча с Лонгстритом и того сильнее выбила его из колеи. Даже не встреча как таковая, а, скорее, проникновенные и до боли раздражающие замечания, которыми сдобрил ее Говард:
«Я же вижу, что ты сам на себя не похож ».
Вспомнив эти слова старого друга, он нахмурился. Он знал из учения Чонгг Ран, что мысли, которые ты более всего пытаешься подавить, будут настойчиво возникать сами по себе вопреки твоей воле. Лучший способ не думать о чем-то — это полностью овладеть этим, а затем выработать к этому равнодушие. 
По пути из помещений общего пользования к своим частным комнатам, Пендергаст забрел на кухню, где провел короткую дискуссию на языке жестов со своей глухонемой экономкой мисс Ишимура о меню сегодняшнего ужина. Обсудив несколько вариантов, они в конечном итоге сошлись на блинах okonomiyaki  из картофельного теста с осьминогами и свиной грудинкой. 
Прошло более трех недель с тех пор, как подопечная Пендергаста Констанс с категоричным заявлением покинула их дом 891 по Риверсайд-Драйв, и отправилась жить к своему маленькому сыну в уединенный монастырь в Индии. После ее ухода Пендергаст погрузился в нехарактерное для него эмоциональное состояние. Но шли дни и недели, и голоса в его голове — поначалу звучащие так громко — к этому моменту один за другим утихли, оставив только один голос — голос, который он хорошо знал и который лежал в основе его странного беспокойства. 
«Можешь ли ты любить меня так, как я того желаю? Нуждаться во мне так же, как я нуждаюсь в тебе?» 
Он оттолкнул этот голос с внезапной вспышкой гнева.
— Я с этим справлюсь , — пробормотал он, пытаясь убедить самого себя. 
Выйдя из кухни, он по коридору добрался до крошечной аскетично обставленной комнаты без окон, которая мало чем отличалась от монашеской кельи. В ней был только простой нелакированный деревянный стол и стул с прямой спинкой. Пендергаст сел, открыл один из ящиков стола, после чего аккуратно, по очереди, извлек три предмета, которые в нем находились, и расположил их на столе: записная книжка в твердой обложке, камея и гребень. Несколько минут он сидел неподвижно и последовательно рассматривал каждую вещь. 
«А я... я люблю тебя. Но ты ясно дал понять, что не отвечаешь мне взаимностью ». 
Записная книжка была изготовлена во Франции и переплетена в оранжевый итальянский кожзаменитель, она состояла из листов пергаментной бумаги «Клерфонтен», идеально подходившей для авторучек. В течение последних десяти лет Констанс пользовалась исключительно такими — с тех самых пор, как почтенный английский поставщик записных книжек с кожаной отделкой, которые она всегда предпочитала, ушел из бизнеса. Пендергаст забрал его из ее тайных апартаментов, скрытых в подвале особняка: это был ее последний дневник, так и недописанный — прерванный из-за ее внезапного отъезда в Индию. 
Он еще не открывал его. 
Затем он обратил внимание на антикварный черепаховый гребень и старую элегантную камею в оправе из восемнадцатикаратного желтого золота. Он знал, что последняя была вырезана из ценного сардоникса Cassis madagascariensis. 
Оба предмета были любимыми вещами Констанс. 
«Зная то, что знаю я, сказав друг другу все то, что мы только что сказали, продолжать жить под этой крышей, было бы для меня невыносимо…» 
Забрав со стола все три вещи, Пендергаст вышел из комнаты, прошел по коридору и открыл дверь, ведущую в третью и наиболее уединенную часть апартаментов. За дверью находилась небольшая комната, которая заканчивалась седзи — раздвижной перегородкой из дерева и рисовой бумаги. А за седзи размещался скрытый глубоко за массивными стенами старого и элегантного жилого дома чайный сад, воссозданный Пендергастом по самым строгим стандартам. 
Он медленно закрыл за собой перегородку и замер, слушая мягкое воркование голубей и вдыхая запах эвкалипта и сандалового дерева. Все это — изящная дорожка из плоских камней, лежащая перед ним, карликовые сосны, водопад, тясицу или чайный домик, который стоял наполовину скрытый в зелени — выглядело слегка размытым в туманном, рассеянном свете. 
Наконец, он прошел по дорожке, миновал каменные фонари и направился к чайному домику. Низко пригнувшись, он вошел в тусклые пределы тясицу. Агент закрыл за собой садоу-гути, аккуратно положил три предмета, которые принес с собой, затем огляделся, убедившись, что для чайной церемонии есть все необходимое: мизусаши, бамбуковые метелочки, ложки, мангал, железный чайник кама. Он поставил чайную чашу и емкость с порошком маття на свои места и сел на татами. 
В течение следующих тридцати минут он полностью погрузился в церемонию: по традиции, сначала, он символически очистил всю используемую утварь, нагрел воду, прогрел чайную чашу тяван, и только потом, насыпал строго отмеренную порцию маття и залил ее кипятком. И наконец, после того, как с почти трепетной точностью были завершены последние приготовления, он попробовал чай, дегустируя его небольшими глотками. И как только он это сделал, то позволил — впервые за почти месяц — весу печали и вины полностью завладеть его разумом и постепенно, медленно покинуть его.
Наконец, спокойствие и эмоциональная стабильность были восстановлены, и он внимательно и размеренно провел заключительные этапы церемонии, в конце повторно очистив инвентарь и вернув все на свои надлежащие места. Теперь Пендергаст снова обратил внимание на три предмета, которые с собой принес. Через мгновение он потянулся к записной книжке и в первый раз — наугад — открыл ее и позволил себе прочитать только один абзац записей. И тут же через рукописные слова пред ним предстала личность Констанс: ее саркастический тон, ее холодный разум, ее немного циничное и слегка жутковатое мировоззрение — все это с налетом взглядов и нравов девятнадцатого века. 
Пендергаст с большим облегчением обнаружил, что теперь может читать ее дневник с определенной долей отстраненности. 
Он аккуратно положил записную книжку рядом с гребнем и камеей: простые, пустые стены и пол этого тясицу казались на тот момент самым подходящим для них местом, и, возможно, в недалеком будущем он снова вернется сюда, чтобы поразмышлять о них и об их владелице. Но в настоящий момент у него были более насущные дела. 
Агент покинул чайный домик, прошел по дорожке из камней, вышел из сада и быстрым твердым шагом миновал длинную череду коридоров, достигнув входной двери. Как только он там оказался, то сразу же вынул из кармана пиджака свой мобильный телефон и быстро набрал номер.
— Винсент? — сказал он. — Если вас не затруднит, давайте встретимся в особняке Кантуччи. Я готов провести осмотр, о котором вы мне говорили. 
И затем, вернув телефон на место, он надел пальто из шерсти викуньи и вышел из квартиры.

11

Д'Агоста не был в восторге от того, что ему снова пришлось вернуться на место убийства Кантуччи, да к тому же практически посреди ночи — и все это ради встречи с Пендергастом, который, наконец-то, соизволил провести осмотр. Сержант Карри открыл лейтенанту парадную дверь, и через минуту д’Агоста увидел, как большой винтажный «Роллс» Пендергаста с Проктором за рулем паркуется у тротуара. Специальный агент вышел из машины, быстрым шагом подошел к дому и проскользнул мимо Карри. 
— Добрый вечер, мой дорогой Винсент, — приветствовал он, и, не теряя времени, они вместе зашагали по коридору.
— Видите все эти камеры? — спросил д’Агоста. — Преступник взломал систему безопасности и отключил сигнализацию.
— Я хотел бы прочесть отчет.
— У меня для вас готов полный набор, — сказал д’Агоста. — Судебно-медицинская экспертиза, волосы и волокна, отпечатки и тому подобное. Сержант Карри отдаст вам все это на выходе.
— Отлично.
— Проникновение произошло через парадную дверь, — продолжал д’Агоста. — Взломанная система безопасности сама пустила преступника. Он перемещался практически по всему дому. Вот как мы думаем, это произошло: все указывает на то, что Кантуччи проснулся в тот момент, когда убийца только проник в дом. Мы считаем, что адвокат подошел к монитору видеонаблюдения и увидел на первом этаже преступника. Далее он надел халат и достал свой пистолет — девятимиллиметровую «Беретту». Вероятно, Кантуччи подумал, что парень поднимается на лифте, поэтому, когда лифт прибыл наверх, он буквально изрешетил пулями дверь. Но убийца одурачил его и отправил пустую кабину. Итак, далее Кантуччи — вероятно, после того, как снова проверил камеры — спустился на третий этаж, где взломщик возился с сейфом, в котором находилась скрипка Страдивари. Там адвокат попал в засаду и его убили тремя стрелами, выпущенными одна за другой, причем все три прошли через его сердце. И затем преступник обезглавил Кантуччи. Если верить судмедэксперту, он сделал это практически в тот самый момент, когда сердце жертвы перестало биться.
— Должно быть, это был довольно кровавый процесс. 
Д'Агоста не был уверен, что именно Пендергаст хочет этим сказать, поэтому промолчал.
— Далее преступник поднялся на чердак, где находились записи с камер видеонаблюдения, взломал их с помощью пароля, вынул жесткие диски и ушел, покинув дом через ту же входную дверь. По словам нашего эксперта, только сотрудник или бывший сотрудник компании, которая устанавливала систему безопасности, мог бы ее отключить. Это все есть в отчете.
— Отлично. Приступим к осмотру. Только, пожалуйста, давайте продвигаться последовательно — от этажа к этажу — и осмотрим каждую комнату на каждом этаже, даже те, в которых ничего не произошло.
Д'Агоста провел Пендергаста через кухню, затем через гостиную первого этажа, по его просьбе попутно открывая все дверцы шкафов. Они поднялись по лестнице на второй этаж, осмотрели его, а затем оказались на третьем. Именно там и произошла основная масса событий. Здесь, с одной стороны узкого городского дома располагались две комнаты, а с другой — одна большая гостиная.
— Убийство произошло рядом с дверьми музыкальной комнаты, — пояснил д’Агоста, указывая на стену, где виднелись отверстия от стрел. 
Широкие обильные потеки крови спускались с трех зазубрин на обшитой панелями стене, а на ковре под ногами скопилась огромная лужа засохшей крови. На этом месте Пендергаст задержался и присел на корточки. Используя фонарик, агент все тщательно исследовал, время от времени он вытаскивал из кармана маленькую пробирку, хватал что-то пинцетом, помещал в нее и запечатывал пробу. Затем он осмотрел ковер и следы от стрел с лупой, поднесенной к одному глазу. Д'Агоста не удосужился напомнить ему, что команда криминалистов тут уже все тщательно прочесала — он и раньше видел, как Пендергаст находит новые улики даже на самом тщательно обследованном месте преступления. 
Закончив работу непосредственно на месте убийства, Пендергаст провел молчаливый, медленный и кропотливый осмотр музыкальной комнаты, сейфа и двух других помещений этажа.
Наконец они добрались до чердака. Здесь Пендергаст снова встал на четвереньки, не обращая внимания на пыль — которой было в достатке как снаружи, так и внутри сейфа системы безопасности, — продолжая собирать и сохранять улики в своих пробирках. Ему пришлось слегка ссутулиться под низким потолком, когда он поднялся.
— Любопытно, — пробормотал он, — очень любопытно. 
Д'Агоста понятия не имел, что именно заинтересовало агента, но он знал, что даже если спросит, ответа не получит.
— Как я уже сказал, это должен был быть кто-то, кто работал с «Шарп и Гунд». Преступник точно знал, как именно работала эта конкретная система. Я имею в виду, абсолютно точно . 
— Отличная версия для дальнейшего изучения. Хм, а что с первым убийством, есть ли у вас какая-нибудь новая информация о дочери?
— Да, есть. Нам удалось получить копии нескольких закрытых файлов из полицейского департамента Беверли-Хиллз. Она сбила мальчика, сев за руль в состоянии алкогольного опьянения около полутора лет назад — сбила и скрылась с места преступления. Озмиан обеспечил ее самой надежной адвокатской защитой. Семья мальчика приняла это довольно болезненно — от них стали исходить угрозы.
— Еще одна очевидная версия для проработки.
— Верно. Мать мальчика покончила жизнь самоубийством, отец предположительно вернулся на восточное побережье. Мы пытаемся выяснить, где он живет, чтобы опросить его.
— Вы считаете его подозреваемым?
— У него есть веский мотив.
— Когда он уехал на восточное побережье?
— Около полугода назад. По очевидным причинам мы предпочитаем умалчивать об этом, пока не найдем его. 
Они снова спустились на первый этаж, где Пендергаст обратился к Карри и небольшой группе полицейских, которые стояли рядом с ним. 
— Если вы не возражаете, мне бы хотелось взглянуть на отчеты сейчас. 
Карри вытащил из портфеля папку и передал ее Пендергасту. Агент поспешно расположился в кресле, открыл отчеты и начал пролистывать их, извлекая файлы, просматривая их и быстро откладывая. 
Д'Агоста тайком взглянул на часы. Уже перевалило за полночь.
— Хм, — сказал он, — это довольно большое досье. Может быть, вы хотели бы забрать его домой? Не стесняйтесь, это ваш экземпляр. 
Пендергаст поднял голову, и в его серебристых глазах сверкнуло раздражение.
— Я хочу убедиться, что ничего не упустил, прежде чем покину здание.
— Да, конечно. Верно. 
Он молчал, пока Пендергаст просматривал бумаги. Все замерли в ожидании, ощущая нарастающее нетерпение и неумолимый бег времени. 
Внезапно Пендергаст поднял глаза:
— Где сотовый телефон мистера Кантуччи?
— В отчете говорится, что его не нашли. Вызовы переключаются на голосовую почту. Телефон выключен. Мы не знаем, куда, черт возьми, он подевался.
— Должно быть, он был на его тумбочке, где обнаружили зарядное устройство.
— Вероятно, он где-то его оставил. 
— Вы обыскали его офис?
— Да.
— Наш мистер Кантуччи пережил два крупных судебных процесса, и ему было выписано более дюжины ордеров на обыск — не говоря уже о бесчисленных угрозах расправы. Он бы ни за что не выпустил свой сотовый телефон из поля зрения. Никогда .
— О’кей. Итак, что вы об этом думаете? 
— Убийца забрал телефон. Прежде , чем убил Кантуччи.
— И как вы себе это представляете?
— Убийца поднялся наверх, и, пока Кантуччи спал, забрал сотовый с его тумбочки, а затем снова спустился на первый этаж.
— Это какое-то безумие. Если он именно так и поступил, то почему, черт возьми, просто не убил Кантуччи прямо там, в постели?
Пендергаст немного просиял.
— А вот это — правильный вопрос, мой друг.
— Может быть, он все-таки забрал телефон Кантуччи после  того, как убил его?
— Маловероятно. Мистер Кантуччи позвонил бы с мобильного в службу спасения, как только увидел, что в дом проникли. Из этого можно сделать вывод, что, когда он проснулся и отправился за взломщиком, при нем не было телефона.
Д'Агоста покачал головой. Агент смиренно кивнул.
— И здесь имеется вторая неразгаданная тайна, Винсент.
— Какая?
— Почему убийца проделал достаточно большую работу, чтобы отключить сигнализацию, но не стал отключать видеонаблюдение?
— Это легко объяснить, — сказал д’Агоста. — Он использовал систему, чтобы следить за своей жертвой. Чтобы видеть, в какой именно части дома находится Кантуччи.
— Но, забрав телефон, он уже  знал, где находится его жертва: она спала в своей постели. 
Эта версия предполагала, что Пендергаст был прав в своем безумном утверждении, что убийца забрал сотовый телефон, а затем вернулся на первый этаж и при этом не убил Кантуччи прямо на месте.
— Извините, но мне в это как-то не верится.
— Подумайте, что сделал наш мистер Кантуччи, как только проснулся. Он не вызвал службу спасения, потому что не смог найти свой телефон. Обнаружив, что сигнализация отключена, но система видеонаблюдения все еще действует, он достал пистолет и использовал камеры, чтобы отследить злоумышленника. Он нашел его и увидел, что убийца вооружен охотничьим луком. В противовес этому у нашего мистера Кантуччи был пистолет с обоймой на пятнадцать патронов, и он прекрасно знал, как им пользоваться. Ваши данные указывают, что адвокат был призером соревнований в стрельбе из ручного оружия. У него был пистолет, и его стрелковые навыки имели определенное преимущество перед охотничьим луком преступника. Это побудило его отправиться за злоумышленником, и я уверен, что именно этого и добивался преступник. Жертва попала в ловушку. После чего ее захватили врасплох и убили.
— Откуда вы все это знаете?
— Мой дорогой Винсент, другого варианта развития событий попросту нет! Весь этот сценарий был профессионально срежиссирован преступником, который все время оставался спокойным, методичным и собранным. Это был не просто профессиональный наемник. Это был некто гораздо более изощренный. 
Д'Агоста пожал плечами. Если Пендергаст хотел высказывать нелепые предположения, это было его право — тем более что он поступал так уже не в первый раз.
— Позвольте еще раз уточнить: если вы правы в отношении сотового телефона, то почему наш преступник просто не пришил Кантуччи в постели? 
— Потому что его целью было не простое убийство.
— Тогда что же?
— А вот это, мой дорогой Винсент, тот самый вопрос, на который мы должны найти ответ.

12

В шесть утра Антон Озмиан завтракал в своем кабинете. В меню были чайник натурального чая пуэр, белковый омлет из двух яиц уток индийского бегуна свободного выгула и кусочек горького шоколада, на 100 процентов состоящего из какао. Этот завтрак не менялся десятилетиями. В течение дня Озмиану приходилось принимать много сложных деловых решений, и, чтобы компенсировать это, он организовал всю свою остальную жизнь так, чтобы быть максимально свободным от принятия решений — начиная прямо с завтрака. 
Он ел в одиночестве, расположившись в своем большом кабинете с видом на серебристую гладь реки Гудзон, несущей свои воды в красновато-предрассветном свете наступающего дня, напоминая лист жидкой стали. После негромкого стука в дверь помощник внес стопку утренних газет, положил их на гранитный стол, а затем беззвучно удалился. Обычно Озмиан разбирал их, просматривая заголовки: «Уолл-стрит Джорнал», «Файнэншел Таймс», «Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Пост». 
«Пост» был последним в его списке, и он читал его не ради новостей, а, скорее, из антропологического интереса. Как только взгляд Озмиана упал на титульный лист и его обычный 72-миллиметровый заголовок, он застыл. 
ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ  
В прошлом пьяная Озмиан сбила человека и скрылась с места преступления 
Автор Брайс Гарриман. 
Грейс Озмиан  —недавно убитая и обезглавленная дочь интернет-магната Антона Озмиана  —в июне прошлого года во время езды на своем «BMW X6 Тайфун» по Беверли-Хиллз сбила восьмилетнего мальчика. Сразу после случившегося она предпочла скрыться с места происшествия, оставив ребенка умирать прямо на проезжей части. Случайный свидетель успел запомнить ее номерной знак и сообщить о нем в местные правоохранительные органы, после чего полиция остановила Грейс Озмиан и арестовала ее в двух милях от места аварии. Анализ крови показал, что содержание алкоголя в ее крови составляло 0,16 промилле, что вдвое превышает разрешенную норму.  
Впоследствии, чтобы защитить мисс Озмиан, ее отец — миллиардер и глава компании «ДиджиФлуд» — нанял группу адвокатов одной из самых дорогих юридических фирм Лос-Анджелеса «Кросби, Уэйлан и Пул». Стараниями умелых юристов упомянутой компании Грейс Озмиан была приговорена к 100 часам общественных работ. Что же касается материалов дела, то все они были удалены или засекречены. Общественные работы заключались в том, чтобы намазывать маслом тосты и раздавать блинчики в приюте для бездомных в центре Лос-Анджелеса. Являться для отбывания наказания мисс Озмиан обязана была дважды в неделю по утрам… 
Пока Озмиан читал статью, его руки начинали заметно дрожать. В какой-то момент тремор стал настолько сильным, что он был вынужден положить газету на стол, чтобы дочитать. Закончив, он вскочил и с криком нарастающей ярости схватил стеклянную кружку чая и швырнул ее через всю комнату так, что она угодила прямо в картину «Американский флаг» Джаспера Джонса. Стекло разбилось, порезав полотно и оставив на нем коричневые брызги. 
В дверь настойчиво постучали.
— Убирайтесь! — крикнул Озмиан.
Одновременно с тем, поддавшись импульсу, он схватил двухфунтовый железно-никелевый метеорит и швырнул его все в то же полотно Джонса — камень пробил картину, разорвав ее пополам и сбив ее со стены. Наконец, он схватил небольшую бронзовую скульптуру Бранкуси и, бросившись к растерзанной картине, теперь лежавшей на полу, нанес по ней несколько рваных ударов, тем самым окончательно ее уничтожая. 
Наконец он остановился, тяжело дыша, и позволил Бранкуси упасть на ковер. Уничтожение картины, которую он купил за двадцать один миллион долларов на аукционе «Кристис», помогло ему справиться с гневом. Некоторое время он просто стоял на месте, пытаясь выровнять дыхание и заставить гормоны, вводящие его в состояние «бей или беги», утихнуть. Ритм его сердца мало-помалу приходил в норму.
Когда он окончательно почувствовал, что вернулся в физиологически стабильное состояние, он вернулся к гранитному столу и снова пробежал глазами статью «Пост». Там была важная деталь, которую Озмиан пропустил при первом прочтении: подпись. 
И вот она: Брайс Гарриман. Брайс Гарриман.  
Он нажал кнопку внутренней связи. 
— Джойс, немедленно вызови Изабель в мой офис. 
Он подошел к полотну Джонса и окинул его взглядом. Полностью уничтожено и восстановлению не подлежит. Двадцать один миллион долларов коту под хвост. И, разумеется, о страховых выплатах не может быть и речи — он ведь уничтожил картину сам. Но, как ни странно, Озмиан находил странное удовлетворение в том, что сделал. Двадцать один миллион долларов — это лишь капля в океане его гнева. Этот Брайс Гарриман очень скоро узнает, насколько глубок этот океан, потому что, если придется, Озмиан утопит в нем этого ублюдка.

13

Будучи на дежурстве, д'Агоста категорически отказался ехать в «Роллсе» Пендергаста, объясняя свое нежелание тем, что со стороны их появление на таком автомобиле будет выглядеть попросту дико. В результате Пендергасту пришлось ехать с ним в патрульной машине, вследствие чего всю дорогу он сохранял на лице недовольную мину и молчал, а атмосфера в салоне приобретала не на шутку гнетущий окрас. Лейтенант ничего не мог с этим поделать. Он подумал, что, пожалуй, не работал с Пендергастом уже достаточно давно, чтобы забыть, какой занозой в заднице может оказаться этот тип.
Пока сержант Карри вез их по скоростному шоссе Лонг-Айленд, д’Агоста развернул экземпляр «Пост», купленный этим утром, и снова взглянул на кричащий заголовок. Поутру Синглтон устроил ему разнос за то, что он не связался с Изольдой Озмиан раньше Гарримана и не предостерег ее от общения с прессой. 
При всем при этом стоило отдать должное журналистской прыти Гарримана — его статья была настолько хитроумно проработана, что привлекала внимание общественности, повышала уровень истерии вокруг убийства Грейс Озмиан и обеспечивала самому Гарриману неиссякаемый поток «эксклюзивных» историй на эту тему. Это обстоятельство с самого утра привело д’Агосту в прескверное расположение духа, и с течением дня состояние это лишь ухудшалось. Понимая, что ничего не может с этим поделать, лейтенант скрипнул зубами и мысленно приказал себе продолжать работу, чтобы раскрыть это чертово дело как можно скорее. 
А прогресс в деле, между тем, намечался: наконец было определено место жительства отца убитого мальчика — Пирмонт, Нью-Йорк, где он работал барменом. После того, как они закончат с интервью на Лонг-Айленде, Пирмонт станет следующей остановкой д’Агосты. 
Когда они вошли в полупустой торговый центр в Иерихоне, в котором находились офисы «Шарп и Гунд», д’Агоста искренне удивился, что столь успешная охранная компания разместила свою штаб-квартиру в подобном месте. Судя по всему, «Шарп и Гунд» заняла дальний отсек торгового центра, где раньше располагался якорный магазин, и лейтенант смог даже рассмотреть слабый контур «SEARS» на теперь пустующей внешней стене. Ничто толком не указывало на то, что отсек занят, за исключением ряда зарезервированных парковочных мест, заставленных машинами. Хорошими  машинами. Очень  хорошими машинами. При этом казалось, компания «Шарп и Гунд» была не просто незаметной — она была совершенно невидимой. 
Сержант Карри остановился на парковочном месте для посетителей, и они вышли. Стоял холодный серый день. Порывистый ветер гонял по тротуару старый полиэтиленовый пакет, пока полицейские и агент ФБР направлялись к двойным стеклянным дверям. Лишь у самого входа они, наконец, увидели небольшой логотип «Шарп и Гунд», сделанный неброско, но со вкусом.
Двери оказались не заперты. Д’Агоста вошел первым, Пендергаст и Карри следовали за ним. В следующий миг они оказались в элегантной зоне приема, отделанной полированной древесиной лиственных пород, со стойкой регистрации длиной футов в двадцать, занятой тремя секретарями, которые, казалось, ничего не делали — просто сидели, скрестив руки на груди.
— Полиция Нью-Йорка и ФБР, — объявил д’Агоста, опершись на стойку и продемонстрировав свой жетон. — Нам надо увидеть Джонатана Ингмара. У нас назначена с ним встреча.
— Конечно, господа, — отозвалась одна из секретарей. — Пожалуйста, присаживайтесь. 
Д'Агоста не стал садиться, Пендергаст и Карри последовали его примеру. Они остались ждать у стойки, пока секретарь звонила сообщить об их прибытии.
— Скоро к вам подойдут, — сказала она и растянула в улыбке губы, накрашенные ярко-красной помадой. — Буквально через несколько минут. 
Услышав это, Пендергаст отправился в зону ожидания, сел, закинул ногу на ногу, взял журнал и начал рассеянно пролистывать его страницы. Беззаботность, с которой он держался, вызывала у д’Агосты невольное чувство раздражения. Он постоял у стойки еще несколько минут, но, в конце концов, все-таки разместился напротив агента.
— Ему лучше не заставлять нас ждать. 
— Но именно так он и намерен поступить. Предполагаю, что ожидание займет, по крайней мере, полчаса.
— Бред сивой кобылы! Тогда я просто пойду и зайду туда.
— При всем уважении, дорогой Винсент, даже ваша харизма не позволит вам миновать запертые двери, не говоря уже о сторожевых псах — секретарях.
— Тогда мы получим повестку на его имя, затащим его задницу в участок и допросим его прямо там.
— Боюсь, что у человека, занимающего должность генерального директора «Шарп и Гунд», найдутся юристы, которые сумеют даже этот план сделать максимально затяжным, сложным, и, как следствие, максимально некомфортным для вас.
Пендергаст небрежно перевернул еще одну страницу единственного журнала, находящегося в зоне ожидания. Д'Агоста отметил, что это «People», и он даже сумел зацепиться глазом за статью, в которой фигурировала фамилия Кардашьян.
Со вздохом д’Агоста свернул «Post», сунул газету в карман, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Выражая полное безразличие к происходящему, сержант Карри остался стоять.
Ожидание заняло не тридцать, а целых сорок пять минут. Наконец, появился невысокий худощавый тип — похоже, уроженец Бруклина — бородатый, в хипстерской шляпе, одетый в черную шелковую рубашку. Он поманил посетителей следовать за ним. Их провели через несколько еще более элегантных и сдержанно обставленных офисов, прежде чем позволили войти в приемную Джонатана Ингмара. Это был белый, скромно отделанный кабинет, в котором, похоже, не наличествовало никакой электроники, кроме старомодного телефона, стоящего на непомерно огромном столе.
Ингмар оказался стройным мужчиной лет пятидесяти с мальчишеским лицом и неопрятными вихрами светлых волос. У него был оскорбительно жизнерадостный взгляд, который д’Агосте показался просто непростительным. К этому моменту сам лейтенант был почти вне себя от злости, и на то, чтобы сохранять хорошую мину при плохой игре, уходили остатки его душевных сил. Палки в колеса при столь сложном процессе овладения своим настроением вставляло то, насколько беззаботным и равнодушным выглядел сейчас Пендергаст. 
— Приношу свои извинения, господа, — заговорил генеральный директор «Шарп и Гунд», делая неопределенный жест красивой рукой с аккуратно и качественно сделанным мужским маникюром, — но сегодня у меня очень много дел, — он взглянул на часы. — К сожалению, я смогу уделить вам только пять минут. 
Д'Агоста включил портативный диктофон и положил его на стол, затем достал блокнот и открыл его.
— Тогда к делу. Нам нужен список всех бывших и нынешних сотрудников, которые работают с учетными данными Кантуччи или имеют к ним какое-либо отношение.
— Простите, лейтенант, но наши кадровые записи конфиденциальны.
— Тогда нам придется получить судебный ордер и сделать все официально. 
Ингмар развел руками.
— Что ж, если вы предоставите его, естественно, мы повинуемся закону.
Д’Агоста терпеливо вздохнул.
— Послушайте, мистер Ингмар. Обстоятельства смерти мистера Кантуччи ясно дают понять, что к преступлению имел отношение некто, работающий или работавший  в вашей компании. Некто, обладающий доступом к вашему исходному коду. Учитывая это, ваши попытки препятствовать расследованию будут вполне однозначно расценены полицией.
— Это всего лишь домыслы, лейтенант. Моя компания может — не побоюсь этого слова — похвастаться  строгими порядками и железной дисциплиной. Все мои сотрудники проходят проверки не менее тщательные, чем рекруты ЦРУ — если не более  тщательные. Так что могу вас заверить, что, если вы считаете членов компании замешанными в этом преступлении, то вы идете по ложному следу. К тому же вы, должно быть, понимаете, что такая компания, как наша, должна защищать конфиденциальную информацию о наших сотрудниках. Вот, почему ваша просьба встречает на своем пути некоторые сложности.
Как же д’Агосту раздражал тон этого парня! 
— О’кей, Ингмар, вы что, выбираете более трудный путь? Если вы сейчас же не начнете сотрудничать, то мы скоро вернемся с ордером и тогда получим ваши записи о персонале, вплоть до дня рождения Джорджа Вашингтона! А затем притащим вашу задницу на допрос в главное управление полиции. 
Он остановился, тяжело дыша, но на Ингмара его пылкая речь впечатления не произвела — он всего лишь окинул его прохладным взглядом.
— Вперед и с песней. Ваши пять минут истекли, джентльмены. Мистер Блаунт покажет вам выход. 
Энергичный хипстер появился как из ниоткуда, но в этот момент Пендергаст, который до этой минуты хранил молчание и выглядел так, как будто ему совсем неинтересен текущий разговор, обратился к д’Агосте.
— Могу я взглянуть на ваш экземпляр «Пост», лейтенант? 
Д'Агоста протянул ему газету, агент развернул ее и продемонстрировал Ингмару. Д’Агоста замер, задержав дыхание, пытаясь понять, какого дьявола творит Пендергаст.
— Вы же наверняка читали сегодняшний выпуск «Пост»? 
Ингмар с презрением взял газету из рук агента, взглянул на нее и отбросил в сторону.
— Но вы не прочитали статью Брайса Гарримана на первой полосе!
— Меня подобные истории не интересуют. Блаунт, покажите им выход.
— А должны бы интересовать, потому что на завтрашней первой полосе будет представлена ваша компания — и вы лично. 
Опустилась гнетущая тишина. Через минуту Ингмар заговорил.
— Вы угрожаете мне утечкой информации в прессу?
— Утечкой? Ни в коем случае. Это обычная публикация . Общественность желает знать информацию об убийстве Кантуччи. Мэр Де’Лилло обеспокоен. Органы правопорядка несут ответственность перед общественностью и обязаны держать ее в курсе расследования. А вы и ваша компания в кратчайшие сроки станете его лицом.
— Что вы имеете в виду?
— Ведущей версией расследования этого дела является то, что убийца работал в вашей компании. Вашей  компании. Это делает вас  подозреваемым. Вам не нравится это слово, «подозреваемый», верно? Так легко поделиться этими мрачными предположениями, так много мутных намеков можно сделать — при этом фактически почти ничего не сказав. 
Д'Агоста увидел, что с лицом Джонатана Ингмара произошла весьма замечательная и приятная перемена: прохладный, высокомерный взгляд исчез, и от ярости на его шее вздулись вены, а кожа лица приобрела багровый оттенок.
— Это явная клевета. Я буду судиться с вами до конца ваших дней.
— Это только предположение, если не правда,  как таковая. И если взглянуть на факты, то это  выглядит правдой: вы не производите впечатления человека, действительно заинтересованного в этом расследовании, особенно после вашего грубого отказа с нами сотрудничать. Не говоря уже о том, что вы заставили нас ждать сорок пять минут в вашей приемной, где компанию нам составила только семья Кардашьян!
— Вы мне угрожаете? 
Пендергаст весьма раздражающе усмехнулся.
— Какой вы догадливый. 
— Я звоню своему адвокату. 
Но прежде чем Ингмар успел, что-либо предпринять, Пендергаст достал свой сотовый телефон и набрал номер.
— Это отдел местных новостей? Я хотел бы поговорить с мистером Гарриманом, пожалуйста. 
— Подождите! Хватит. Положите трубку. 
Пендергаст прервал вызов.
— Итак, мистер Ингмар, как вы думаете, мы можем рассчитывать на то, что вы уделите нам всего несколько минут — или, может быть, несколько часов ? Начнем с сотрудников, которые устанавливали систему Кантуччи. Мне было так приятно услышать, что вы проводите проверки на уровне ЦРУ. Пожалуйста, предоставьте досье проверок всех этих сотрудников. О, и нам понадобится досье и на вас лично.
— Черт побери, так просто вам это с рук не сойдет. Попомните мои слова! 
На это ему ответил Д'Агоста. Его мрачное настроение резко улучшилось.
— Ждем, не дождемся, Ингмар. Как вы там нам сказали? «Вперед и с песней»? Спасибо, мы именно так и поступим. Так что найдите эти досье — и найдите их немедленно .

14

Карри довез Пендергаста до «Дакоты» — агент ФБР выдал своим напарникам из полиции какое-то странное, расплывчатое объяснение тому факту, что он не сможет сопровождать их до Пирмонта, чтобы поговорить с отцом убитого мальчика. Высадив Пендергаста, д’Агоста и Карри продолжили свой путь по шоссе Вест-Сайд через Мост Джорджа Вашингтона и далее по Палисейдс-Паркуэй. Городок Пирмонт, штат Нью-Йорк, располагался у шоссе 9W на западной стороне реки Гудзон, недалеко от границы Нью-Джерси. 
Карри был самым молчаливым из всех сержантов, с которыми д’Агосте приходилось работать, и сейчас он был искренне за это благодарен. Пока Карри вел машину, д’Агоста просматривал досье, копии которых они получили от «Шарп и Гунд».
Систему для Кантуччи устанавливали двое техников. Один все еще работал в компании и казался довольно примерным работником. Второй уволился четыре месяца назад. Точнее, его уволили . Парня звали Лешер, и его личное дело, с момента как он устроился на работу в эту компанию пять лет назад, было кристально чистым. Но в прошлом году ситуация изменилась и его поведение резко ухудшилось. Досье пестрило предупреждениями и выговорами за опоздания, нарушениями политики политкорректности и записями двух непристойных комментариев, которые он отпустил в адрес женщин-коллег — после чего они обе подали на него жалобы. Досье заканчивалось докладом, в котором описывалась вспышка ярости Лешера. Подробностей не приводилось, но его «яростная напыщенная речь», как здесь было сказано, привела к его немедленному увольнению. 
Откинувшись на сидении, пока Карри притормозил из-за небольшой пробки, д’Агоста почувствовал, как настроение его существенно улучшается. Этот парень — Лешер — вполне тянул на роль главного подозреваемого в деле об убийстве Кантуччи. Он производил впечатление недовольного придурка, который точит зуб на компанию, которая его уволила. Возможно, Лешер сам убил Кантуччи. Или помогал тому, кто убил его, предоставив доступ к охранной системе. В любом случае, это была чертовски хорошая зацепка, и д’Агоста собирался лично проследить за тем, чтобы допрос этого парня состоялся как можно скорее. 
Сейчас он был, как никогда уверен, что эти два убийства между собой никак не связаны, и их следует рассматривать как отдельные случаи. Доказательством этого служило то, что в двух этих делах были выявлены совершенно разные зацепки, и расследование велось по совершенно разным направлениям. Отец мертвого мальчика Джори Боуг — которого они как раз собирались навестить — явно был человеком, заинтересованным в убийстве Озмиан. Для него это могло быть двойной победой — фактически убийством двух зайцев одним выстрелом. Если и это не принесло ему облегчения, то уже ничто не принесет.
Д’Агоста повернулся к Карри.
— Позволь я просвещу тебя насчет этого парня в Пирмонте, Боуга. Погибший ребенок был его единственным сыном. Грейс Озмиан, смерть которой мы расследуем, сбила мальчика и скрылась с места преступления. После смерти мальчика семья распалась. Мать стала алкоголичкой и, в конечном счете, покончила жизнь самоубийством. Отец некоторое время провел в психиатрической лечебнице и лишился своего бизнеса в Беверли-Хиллз, связанного с ландшафтным дизайном. Полгода назад он перебрался на восток. Сейчас работает в баре. 
— Почему он решил переехать на восток? — спросил Карри. — У него здесь какие-то родственники? 
— Нет, насколько мне известно. 
Карри кивнул. Он был крупным круглолицым парнем с красноватыми полными губами. Впечатления чересчур умного человека сержант не производил, заумных речей не выдавал, но д’Агоста находил его смышленым, чертовски  смышленым сотрудником. Он просто не открывал рот, когда ему нечего было сказать.
Они миновали Палисейдс-Паркуэй и направились на север по 9W. Было четыре часа дня, и час-пик еще не набрал свою полную силу. Через несколько минут они въехали в пригород Пирмонта. Это оказалось весьма живописное, даже очаровательное местечко, расположенное на реке. Пристань на берегу с гигантским пирсом, насколько знал д’Агоста, и дала городку его название. Над Гудзоном на возвышениях холмов ютились милые деревянные домики, из которых открывался отличный вид на мост Таппан-Зи. Д’Агоста вытащил свой мобильный телефон и открыл карты Google. 
— Бар называется «Источник». Будет прямо по курсу, на Пирмонт-Авеню, — сориентировал он Карри, и через несколько мгновений они добрались до привлекательной забегаловки. Когда они вышли из машины и направились в бар, на них налетел порыв мягкого ветра с Гудзона. В четверть пятого заведение еще пустовало, за стойкой находился лишь одинокий бармен. Он был большим парнем, телосложением напоминавшим грузчика, на груди его висел фартук, а мускулистые руки были покрыты татуировками. 
Д’Агоста подошел к барной стойке, достал свой значок и положил его перед барменом.
— Лейтенант д’Агоста, полиция Нью-Йорка, отдел убийств. Это сержант Карри. Мы ищем Джори Боуга. 
Большой парень уставился на них своими холодными голубыми глазами.
— Он стоит прямо перед вами.
Хотя д’Агоста и удивился, он этого не показал. Ему удалось раздобыть в интернете несколько размытых фотографий Боуга, но человек на них выглядел совсем непохожим на этого качка. Было трудно прочесть что-либо по выражению лица этого парня: оно было совершенно непроницаемым.
— Что ж, в таком случае, можно задать вам несколько вопросов, мистер Боуг? 
— О чем? 
— Мы расследуем убийство Грейс Озмиан. 
Боуг положил полотенце, скрестил руки на груди и наклонился к стойке. 
— Валяйте. 
— Я хочу, чтобы вы знали, что в настоящий момент вы не являетесь подозреваемым, и вольны сами решать отвечать на вопросы или нет. У вас есть полное право требовать присутствия адвоката при этой беседе. Вы понимаете? 
Боуг кивнул. 
— Можете вспомнить, где вы были в среду 14 декабря?
Мужчина сунул руку под барную стойку, вытащил календарь и взглянул на него.
— Я работал здесь, в баре с трех до полуночи. Каждое утро я хожу в спортзал с восьми до десяти. Между этими промежутками времени я был дома, — он отложил календарь. — Что еще?
— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?
— В спортзале и в баре — да. Дома — нет. 
Судмедэксперт установил время смерти около десяти часов вечера 14 декабря. Плюс-минус 4 часа. Добраться отсюда до города, убить кого-то, дать жертве время истечь кровью, переместить тело в гараж в Куинс и, возможно, вернуться сутки спустя, чтобы осечь голову… д’Агосте придется просчитать все это на бумаге…
— Вы удовлетворены? — спросил Боуг, и в его голосе прозвучали воинственные нотки. Д’Агоста внимательно к нему присмотрелся. Он чувствовал, что Боуг закипает от гнева. На одной из его перекрещенных на груди рук бугрились мышцы, словно он готовился нанести удар. 
— Мистер Боуг, почему вы перебрались на восток? У вас семья или друзья здесь, в Пирмонте? 
Боуг наклонился над стойкой и остановился в нескольких дюймах от лица д’Агосты. 
— Я бросил дротик на гребаную карту США. Это результат моего попадания.
— Дротик попал в Пирмонт?
— Да.
— Забавно. Он угодил так близко к тому месту, где проживала убийца вашего сына. 
— Слушай, приятель — как ты там сказал, тебя зовут? Д’Агоста? 
— Так точно.
— Так вот, слушайте, офицер д‘Агоста . Уже больше года я прокручивал в своих фантазиях, как убиваю богатую суку, которая сбила моего сына и оставила его истекать кровью посреди улицы. О, да! Я представлял, что убиваю ее столькими  способами, что вы даже не сможете их все сосчитать. Я сжигал ее заживо, ломал бейсбольной битой каждую ее кость, кромсал ее тело ножом на мелкие кусочки. Итак, да, это весьма забавно, что дротик угодил так близко к ее месту жительства, не так ли? Если вы думаете, что ее убил я, отлично. Арестуйте меня. Когда мой мальчик погиб, моя жизнь была кончена. Арестуйте меня и закончите дело, которое начали полиция, юристы и судьи в прошлом году — дело уничтожения моей семьи. 
Эта тирада была произнесена низким, угрожающим голосом без малейшего следа сарказма. Д’Агоста задался вопросом, позволяет ли эта речь считать Боуга подозреваемым, и решил, что позволяет. 
— Мистер Боуг, я собираюсь зачитать вам ваши права. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката и можете позвонить ему сейчас, прежде чем мы спросим у вас что-либо еще. Если вы решите продолжать отвечать на наши вопросы, то можете остановиться в любой момент и позвонить адвокату. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет предоставлен вам государством. Итак, мистер Боуг, вы понимаете свои права? 
На этом Боуг засмеялся: звук походил на низкий рокот, который в конце перешел в лающий кашель. 
— Прямо, как в телеке. 
Д’Агоста ждал. 
— Вы хотите услышать, что я вас понял?
— Да. 
— Хорошо, тогда вот, что я понял: когда моего ребенка сбили и оставили умирать, а после установили, что водителем была Грейс Озмиан, всеобщее возмущение насчет этого вопиющего преступления испарилось. Вот так , — Боуг громко щелкнул пальцами. Д’Агосте пришлось напрячься всем телом, чтобы не вздрогнуть от этого звука. — Копы, юристы, страховщики — все их внимание теперь было направлено только на деньги, власть и влияние ее папочки, который тут же начал кружить вокруг, как коршун. Никого не волновала моя семья — семья простого гребаного ландшафтного дизайнера. Озмиан приговорили к двум месяцам исправительных работ, записи изъяли, дело замяли, в то время как моим приговором стало навсегда потерять семью. Вы хотите знать, что действительно я понимаю? Я понимаю, что система уголовного правосудия в этой стране — полная херня! Она для богачей. Большинство из нас, бедных ублюдков, ничего и никогда не смогут добиться. И поэтому вы здесь, для того, чтобы допросить, а потом и арестовать меня. Я ничего не могу с этим поделать.
Д’Агоста спокойно спросил:
— Это вы убили Грейс Озмиан? 
— Кажется, мне нужен тот бесплатный адвокат, которого вы мне пообещали.
Д’Агоста искренне удивился этому ответу. Ведь на данный момент у него не было достаточных улик, чтобы взять Боуга под стражу. 
— Мистер Боуг, вы можете позвонить в юридическую службу, — он написал номер, — в любое время. Я собираюсь проверить ваше алиби на вечер 14 декабря, а это значит, что мы поговорим с вашим работодателем, проведем беседу с сотрудниками бара и просмотрим записи с камеры наблюдения, которая находится в том углу, — он махнул в ее сторону. Они уже предоставили владельцу бара постановление суда на изъятие записей с камер видеонаблюдения, и он знал, что они в целости и сохранности. Д’Агоста надеялся, что Боуг сделает какую-нибудь глупость и постарается уничтожить записи. 
Но Боуг всего лишь резковато рассмеялся. 
— Конечно. Делайте любую херню, которую сочтете нужной. 

15

В два часа ночи в особняке в Ист-Гэмптоне, Нью-Йорк, было тихо. Дом площадью восемнадцать тысяч квадратных футов занимал двенадцать акров земли между Фердер-Лейн и Атлантическим океаном. Он возвышался посреди обширного паркового пространства, устланного гладкими газонами и зелеными лужайками. Неподалеку лежал искусственный пруд и стояла причудливо украшенная беседка, построенная в виде египетского храма. Сам дом представлял собой трехэтажное строение в стиле модерн, сооруженное из цемента, стекла, стали и хрома, из-за чего он выглядел, как фешенебельный офис элитного стоматолога. Его большие окна с пластиковыми рамами спокойно светились в ночи, проливая свой теплый свет на окружавшие его гигантские лужайки. 
На пустом декабрьском пляже, в тени каменного волнореза стоял мужчина и осматривал дом с помощью бинокля ночного видения. У него за спиной грохотала и бурлила зимняя Атлантика. Луна уже клонилась к закату, и неяркая лунная дорожка протянулась вдаль к морскому горизонту. В этой обстановке поместье представляло собой олицетворение спокойствия и безопасности. 
Но мужчина с биноклем остро осознавал, что это лишь иллюзия. 
Он осмотрел близлежащую территорию, этажи дома и окна, фиксируя в памяти каждую деталь. Со своей точки наблюдения он не мог рассмотреть первый этаж, но был и без того хорошо знаком с планом дома, который сумел заполучить из абсурдно незащищенной центральной компьютерной системы Каттера Байквиста, знаменитого архитектора, который и разрабатывал дизайн-проект этого особняка. В распоряжении мужчины были CAD-CAM-диаграммы строительных чертежей, механические и электрические планы, системы безопасности, сантехника и даже музыкальная система. Электронная безопасность здесь была относительно простой. Владелец особняка был человеком старой закалки, который доверял не электронике, а обученным людям, которым хорошо платил — многие из них были солдатами пресловутого расформированного полка Коммандос, воевавшего в южной Африке. 
За пятьдесят пять лет жизни в стиле живой мишени владелец этой неприступной крепости приобрел множество грозных врагов. Существовало несколько людей и даже целых организаций, которые желали его смерти — из мести, ради молчания или чтобы передать послание. В результате он решил, что его место обитания должно быть всячески подготовлено к вторжению любого рода. 
После нескольких минут рекогносцировки человек почувствовал в кармане слабую короткую вибрацию своего сотового. Это было напоминание о времени — одно из многих.
Пришло время начинать операцию. 
Он продумал детали с военной точностью, рассчитав время вплоть до секунды. Разумеется, он был готов к неожиданностям, но начинать всегда любил в соответствии с графиком, в котором было просчитано и распределено все, как в сложном хореографическом номере. 
Он опустил бинокль и убрал его в рюкзак. Затем проверил свой «Глок», нож «SOG», устройство GPS. Он не спешил. План предполагал, что первая фаза пройдет медленно и методично. Позже, в конце, придется поторопиться. Это было связано с одним изъяном в его плане: у объекта имелось специальное убежище, построенное между его спальней и спальней жены. Если начнется преждевременная тревога, объект может успеть укрыться в нем, и тогда операцию придется прервать. Убежище являлось абсолютно непреступным. Оно представляло собой единственный укрепленный технологический элемент посреди довольно простой системы безопасности. В дополнение к сложным электронным замкам, оно запиралось на несколько комплектов упорных дверных засовов — и снова, избитый устаревший подход, но факт налицо — такие засовы сломать невозможно.
Мужчина двинулся по пляжу — медленно, держась в тени — и вскоре оказался среди дюн. Он был одет в костюм из облегающего черного шелка, а участки обнаженной кожи были покрыты черной маскировочной краской. Он выбрал для этой операции темную декабрьскую ночь и время, когда луна вот-вот скроется за горизонтом. Пляж и город в это время были совершенно пустынными. 
Он беззвучно двигался среди дюн, держась их подножий, пока не подошел к более высокому участку рельефа, который вел к поместью. Подъем, поросший кустарником, заканчивался девятифутовой каменной стеной, отороченной поверху колючей проволокой и обозначавшей границу владения. За ней находилась живая изгородь из самшита, идущая по всему периметру длинного ровного открытого газона, который доходил до парадного входа в особняк. 
Он провел рукой по стене. Камень оказался достаточно грубо отесанным, чтобы опытный альпинист — коим он являлся — мог легко по нему взобраться. Он ждал второго вибросигнала, и как только он поступил, мужчина несколькими легкими движениями взобрался на стену. Он знал, что железная проволока была здесь, скорее, для видимости, чем для защиты. Реальной защитой служил невидимый инфракрасный луч, пролегающий по верху ограды и являющийся сигнализацией, установленной по всему периметру территории. 
Как только он взобрался на стену, то наверняка прервал этот луч.
Мужчина приземлился с другой стороны ограждения, укрывшись в небольшом пространстве между изгородью и внутренней стороной стены. Там он присел на корточки и затаился в темном углу — невидимый в глубокой тени — и стал выжидать. Сквозь прорехи в изгороди он запросто мог видеть, что происходило на территории участка: перед ним раскинулась огромная лужайка и фасад дома. Слабое свечение, исходящее из окон, наряду с несколькими установленными со знанием дела прожекторами, обеспечивало достаточно света, который для него в данный момент был и благословением, и проклятьем.
Вскоре он услышал двух охранников с собакой, которые шли по лужайке, направляясь в его сторону. Очередной вибросигнал телефона ознаменовал новый этап операции и совпал со временем их прибытия. Они явились точно по графику. Мужчина был уверен в своем плане. 
Он знал, что подобные наружные инфракрасные лучи часто подавали ложные сигналы тревоги — к примеру, из-за птиц или животных. Вероятно, охранники решили, что сейчас произошло нечто подобное. Чтобы создать подобный прецедент, он приходил сюда в течение нескольких последних ночей и с нерегулярными интервалами забрасывал на стену небольшой утяжеленный лоскут ткани. После чего он оттаскивал его обратно, чтобы тот прерывал луч в этом самом месте, вынуждая охранников раз за разом проводить патрулирование, вскоре ставшее для них рутиной — и это все делалось исключительно ради этого момента.
Он слышал тяжелое дыхание собаки, когда охранники приближались к изгороди. Их топот раздражал. Солдат войск специального назначения обычно обучали не разговаривать и пользоваться языком жестов. Но разве при таком топоте это помогло бы им остаться незамеченными? Боже, да от них же за милю разило сигаретным дымом! 
Эти люди размякли . 
— Надеюсь, на этот раз Скаут поймает эту тварь, — хмыкнул один из охранников. 
— Да, вероятно это все та же самая чертова белка. 
Собака внезапно заскулила. Видимо, она унюхала незваного гостя. 
Один из охранников заговорил с псом: 
— Скаут, давай, достань ее! Взять ее, малыш.
Они отпустили пса, и тот пулей понесся к щели в изгороди — прямо на нарушителя. Без лая, без каких-либо других предупреждений. Эта собака была обучена убивать. Он сгруппировался и встретил пса, когда тот прыгнул на него, единственным ударом вогнав лезвие ножа прямо животному в горло, разорвав трахею и не позволив ему издать ни единого звука. С булькающим кашляющим хрипом пес ожег его взглядом, перед тем как упасть и издохнуть у его ног. 
— Эй, ты это слышал? — спросил один из охранников тихим голосом. — Скаут? Скаут! Вернись, Скаут! Назад ! 
Тишина.
— Какого черта? 
— Скаут, иди сюда! — теперь охранник позвал немного громче. 
— Может нам стоит вызвать подкрепление? 
— Еще нет, ради всего святого! Вероятно, он просто погнался за белкой. Давай я схожу и посмотрю. 
Он услышал, как первый парень шумно пробирается сквозь изгородь. Теперь операция казалась ему чересчур легкой. Но он был уверен, что скоро она станет сложнее.
Все еще скрытый темнотой, он снова опустился на корточки, готовясь к рывку. В тот момент, когда шум неуклюжей походки охранника приблизился на достаточное расстояние, он прыгнул, вогнал нож в горло мужчины и провернул, разрезав трахею и повредив голосовые связки, прежде чем жертва успела издать хоть звук. Даже когда охранник рухнул лицом вниз, злоумышленник успел смягчить звук падения и оттащить тело в сторону. После этого он сразу же, как полузащитник, бросился на второго охранника, стоявшего на расстоянии около десяти футов с сигаретой в руке. 
Воинственно вскрикнув, охранник схватился за свое оружие и сумел даже вытащить его из кобуры, но злоумышленник успел рассечь ему горло ножом перед выстрелом. Охранник завалился назад, и нападавший приземлился на него сверху. На него хлынул целый фонтан артериальной крови. Оружие отскочило в сторону и упало на лужайку, так и не выстрелив. 
Нападавший сидел на теле умирающей жертвы несколько секунд, прежде чем тот затих и перестал дергаться. Теперь стоило замереть и прислушаться. Борьба произошла примерно в трехстах ярдах от дома — достаточно далеко, чтобы темнота послужила ему прикрытием. Он сомневался, что короткий вскрик его последней жертвы долетел до чьих-либо ушей. Если бы это произошло, уже бы зазвучал сигнал общей тревоги, но ничего такого не случилось.
Когда нарушитель убедился, что сигнализация не включилась, он поднялся с мертвого охранника. Стоя на коленях, он обыскал тело, снял рацию, забрал два магнитных ключа, фонарик и головной убор. Включив рацию, он заметил, что она настроена на канал 15 в диапазоне ОВЧ. Он оставил рацию в режиме приема и убрал за пояс, оставив пистолет там, где тот упал, после чего надел на голову кепку и положил магнитные ключи в карман рубашки.
Схватив тело убитого охранника за ноги, он оттащил его к изгороди, оставив там же, где лежал труп первой жертвы. После он двинулся на запад, перемещаясь в промежутке между изгородью и стеной. Подойдя к углу участка, он свернул и пошел на север, находясь на расстоянии — согласно показаниям GPS — пятисот ярдов от цели. Наконец он достиг противоположной стороны дома. Ему осталось лишь пересечь расстояние в 150 ярдов по открытому пространству газона. 
Там он дождался краткого вибросигнала своего телефона, положившего начало следующей фазе. 
Не теряя ни секунды, он сильнее надвинул кепку убитого охранника на голову и направился вперед по газону, нарочито двигая из стороны в сторону лучом фонарика. Конечно, вблизи эта кепка никого не смогла бы одурачить, но зато издали она служила отличным прикрытием. 
Одежда нарушителя была практически полностью пропитана кровью мертвого охранника, и он понимал, что как только собаки почуют ее, они тут же выйдут из себя и поднимут лай. Но этого не произойдет, если только ветер, который сейчас дул с востока, не переменится, а судя по погодным сводкам, этого не должно было произойти. 
Оставшись незамеченным, он пробрался через открытый участок и слился с кустами, растущими у дома, заметив невдалеке еще одного охранника с собакой. Движение воздуха — точнее, его отсутствие — все еще играло ему на руку. В темноте он выждал, пока патруль уберется за угол дома, и только потом скользнул в пространство между кустами и домом, направившись к краю патио, окружавшего бассейн. Здесь находилась длинная беседка, и он использовал ее в качестве прикрытия, чтобы добраться до небольшого сарая, в котором хранился насос и фильтры для бассейна. Дверь оказалась заперта, но для вскрытия простейшего замка даже не потребовалось применения какого-либо особенно сложного оборудования. Покончив с этой легкой задачей, он проскользнул внутрь и оказался в тесном темном пространстве, частично прикрыв за собой дверь. 
Он снова выждал вибросигнала. 
Как только тот прозвучал, мужчина вытащил рацию, прижал ее к губам и достал небольшой магнит. Он нажал кнопку «ПЕРЕДАЧА», держа магнит возле микрофона. 
— Я у бассейна, — прошептал он. — Здесь огромная змея, нужно подкрепление. 
Его голос, приглушенный помехами благодаря магниту, был практически неразличим. 
— Что за змея? — прозвучал ответ. — Не понял, повтори. Прием. 
Он повторил сообщения, слегка отодвинув магнит, чтобы уменьшить статические помехи. 
— Прием. Кто это? — последовал ответ. 
Теперь он передал лишь помехи. 
— Ладно, я иду к тебе. 
Он знал, что к нему направился ближайший охранник: человек с собакой, который недавно прошел мимо него. Как и ожидалось, мужчина вышел из-за угла с собакой на поводке и остановился, водя фонарем из стороны в сторону.
— Эй! Где ты? По-твоему, это смешно? 
Нарушитель остался в темноте, выжидая. 
— Сукин сын, — сплюнул охранник, а затем сделал именно то, что от него и ожидали: он отпустил собаку и сказал: 
— Лови змею, малышка. Найди ее. 
Собака, повиновавшаяся своему хозяину, и унюхавшая чужака в сарае, рванула к нему прямым путем, где и встретила свою смерть от ножа в горло, беззвучно рухнув на землю. 
— Сэйди? Сэйди? Какого черта? — охранник извлек пистолет и, подняв его, помчался к сараю, но и он там нашел свою смерть от острого лезвия, пронзившего горло. 
Когда охранник упал, пистолет выстрелил. 
А вот это было неудачным развитием событий. С минуты на минуту поднимется тревога, и это случится раньше запланированного момента. Но, зная психологию своей цели — его мужественный характер, его инстинкты, его врожденную жестокость, его отвращение к трусливому поведению — злоумышленник был уверен, что одного выстрела недостаточно, чтобы заставить объект запереться в убежище. Нет: он вооружится, позволит своим охранникам выяснить, что происходит и останется на месте. 
Итак, все шло строго по плану и практически без изъяна. Было обезврежено уже две собаки и три охранника — это составляло ровно половину местной службы безопасности. Но теперь необходимо было двигаться гораздо быстрее, чем прежде, потому что остальная часть охраны быстро обнаружит потери, перегруппируется, сомкнет ряды и бросит все силы на защиту объекта. 
В сознании мужчины эти размышления заняли менее секунды. Он схватил рацию умирающего охранника и перепрыгнул через тело, все еще бьющееся в конвульсиях. Вытащив из кармана еще один магнит с куском липкой ленты, он нажал на рации кнопку «ПЕРЕДАЧА», прикрепил магнит к микрофону и бросил эту нехитрую конструкцию на землю. Он знал, что звук выстрела предупредил остальных охранников, и теперь они лихорадочно связывались друг с другом, пытаясь выяснить, что происходит, на какой позиции находится каждый из них, выявляя отсутствующих. С помощью ленты и магнита он сделал основной канал бесполезным, нагрузив его громкими статическими помехами. Использовав рацию второго охранника, он сделал то же самое с резервным каналом связи. Это позволит ему на несколько минут устроить путаницу, пока все охранники не встретятся на какой-то другой частоте. 
А несколько минут — это все, что ему было нужно.
Лучи прожекторов пришли в движение. Зазвучала сирена. Дальше ему придется действовать очень быстро. В скрытности больше не было никакого смысла: он скользнул к двери на веранде, прошел через раздвижные стеклянные створки, вызвав новый сигнал тревоги, затем нырнул в коридор и помчался через гостиную к лестнице, которую стал преодолевать, перепрыгивая через три ступеньки за шаг. 
— Эй! — услышал он оклик преследовавшего его охранника. 
Он остановился, обернулся, опустился на одно колено и выстрелил из своего «Глока», попав первому охраннику в голову, а следующим выстрелом сбил с ног второго, показавшегося из-за угла следом за первым. 
Пять охранников, две собаки. 
Пролетев по коридору второго этажа, он добрался до спальни объекта. Дверь, изготовленная из твердой стали, как он и ожидал, оказалась заблокирована. Пошарив в своем рюкзаке, он прикрепил на замок заранее заготовленную взрывчатку С-4 с детонатором, забежал за угол и укрылся в спальне жены. Они недавно развелись, и стальная дверь ее пустой комнаты, как и планировалось, была широко распахнута. Убежище располагалось между спальнями, и двери в него вели из обеих смежных комнат. Они располагалась за панелью в стене, которую он спешно распахнул. Дверь, как он и ожидал, была закрыта, но механизм полной блокировки еще не был запущен — в отличие от огромной стальной двери спальни объекта — поэтому ее запросто можно было отпереть с помощью одного заряда С-4. 
Мужчина прикрепил взрывчатку к двери убежища со стороны спальни жены, отступил на безопасное расстояние, а затем, с помощью дистанционного взрывателя, активировал оба заряда. Взрыв на двери спальни был недостаточно сильным, чтобы взорвать ее, но он для этого и не предназначался — он был нужен, исключительно чтобы припугнуть владельца. 
Заряд же на двери убежища был сильнее, и он заставил незаблокированную, но закрытую дверь открыться. Нарушитель проскользнул внутрь убежища, где воздух оказался наполнен дымом и пылью. Свет был погашен. Он быстро занял позицию возле двери у дальней стены комнаты — то есть, у двери, ведущей в спальню его цели. Почти сразу же он услышал, как его объект открыл дверь и залетел внутрь, пребывая в ужасе и смятении из-за демонстрационного взрыва, который он только что услышал за дверью своей спальни. Мужчина повернулся, запер дверь и активировал засовы. Затем он сделал несколько шагов вдоль стены, нашарил руками выключатель и включил свет. 
В следующий миг он уставился на чужака, и глаза его округлились от ужаса. Да, так и есть: объект только что заперся в убежище вместе со своим будущим убийцей. Злоумышленник искренне насладился этим ироничным моментом. Его цель была одета только в шорты-боксеры, над которыми нависал дряблый живот. Его лысина была прикрыта боковым начесом, глаза выпучились и налились кровью, а челюсть дрожала. От него до сих пор разило недавно выпитой водкой. 
— Мистер Виктор Алексеевич Богачев, я полагаю? 
Жертва уставилась на него с неописуемым ужасом. 
— Что… кто… кто вы такой… и что вам, Бога ради, нужно? Почему  вы…
— А почему бы и нет? — улыбнулся незваный гость, поднимая нож «SOG». 

***

Через две минуту и пятнадцать секунд злоумышленник перемахнул через каменную стену и приземлился с другой ее стороны. Он слышал, что на огороженной территории все еще звучали сигналы тревоги, и издалека до него уже доносились полицейские сирены, направляющиеся к особняку. Покидая дом, он убил последнего охранника, но по доброте душевной пощадил собаку, которая оказалась умнее людей, дрогнула у его ног и обмочилась под себя, тем самым спася собственную жизнь. 
Он пробежал по пляжу до каменного волнореза и добрался по нему до небольшого скоростного катера, спрятанного между двумя большими валунами и скрытого кустарником. Его тихий четырехтактный двигатель все еще стоял в нейтральном положении. Он бросил в лодку свой потяжелевший рюкзак, вскочил в нее, мягко надавил на дроссель и направился в темноту, вдыхая запах Атлантики. Пока он мчался сквозь ночь, в его сознании проносились приятные образы мизансцены, которую полиция обнаружит, как только войдет в особняк и начнет обыскивать территорию. 

16

На этот раз Пендергаст настоял на том, чтобы взять Проктора и «Роллс», а д’Агоста был слишком утомлен, чтобы с ним спорить. Было 22 декабря, оставалось всего три дня до Рождества, и за последнюю неделю ему едва ли удалось найти время на то, чтобы поспать хотя бы несколько часов — не говоря уже о том, чтобы подумать, что он выберет в качестве подарка своей жене Лоре. 
Этим серым и горько-холодным утром Проктор отвез их в Ист-Гэмптон. Д’Агоста вдруг понял, что искренне рад тому, сколько свободного места было в салоне этого громадного автомобиля, а особенно он был благодарен за то, что здесь наличествовал раскладной стол из отполированной древесины, на котором можно было заняться бумажной работой. Пока автомобиль ехал по Фердер-Лейн, в поле видимости постепенно проступали очертания особняка и суетливой деятельности, развернувшейся на его территории. Полицейские заграждения были выставлены посреди дороги, ленты, обозначавшие место преступления, колыхались на морозном декабрьском ветру, а обочина была заставлена припаркованными машинами команд криминалистов и фургонами судмедэкспертов. Повсюду расхаживало множество людей в форме, некоторые из них держали планшеты. Движение не останавливалось ни на секунду — таким образом они старались хоть как-то согреться и не замерзнуть до смерти. 
— Боже, — пробормотал д’Агоста, — здесь слишком много людей на квадратный фут… 
Когда они припарковались на импровизированной стоянке, организованной на газоне и огороженной лентами оцепления и конусами, он увидел, что каждый из присутствующих повернулся и с любопытством стал рассматривать «Серебряный Призрак» Пендергаста. 
Агент невозмутимо вышел, открыв дверь с одной стороны, д’Агоста поспешил выйти с другой. Укутавшись в пальто от холодного ветра, дующего с Атлантики, д’Агоста направился к развернутому в фургоне контрольно-командному пункту. Пендергаст тенью последовал за ним. 
Внутри небольшого пространства он заметил шефа полиции Ист-Гэмптона. Д’Агоста ранее уже говорил с ним по телефону, и его деловой профессиональный настрой принес лейтенанту немалое облегчение. Еще больше удовольствия ему доставила личная встреча с этим человеком. Это оказался коренастый пожилой мужчина с поседевшими волосами и ухоженными усами, внушающий доверие своим сосредоточенным видом. 
— Вы, должно быть, командующий следственного отдела лейтенант д’Агоста, — сказал он, поднимаясь со своего места и крепко пожимая ему руку. — Шеф Эл Дентон. 
Большинство полицейских из маленьких городков ненавидело работать с Управлением полиции Нью-Йорка. Возможно, у этого и были свои причины, но на этот раз д’Агоста планировал наладить тесное сотрудничество, в котором в данном случае он очень сильно нуждался. Он чуть отступил, чтобы позволить Пендергасту представиться, но с удивлением обнаружил, что того и след простыл. 
— Провести вам экскурсию? — спросил Дентон. 
— Ох, конечно. Спасибо. 
Типичный Пендергаст.  
Дентон набросил пальто, и д’Агоста последовал за ним обратно в холод зимнего утра. Они пересекли Фердер-Лейн и направились к главным воротам особняка — огромным и украшенным позолотой — на создание которых явно ушла целая куча кованого железа. Ворота были открыты и охранялись двумя полицейскими, один из которых держал планшет. Перед воротами стояла стойка с костюмами химзащиты, масками, перчатками и ботинками, но шеф махнул рукой и провел лейтенанта мимо нее. 
— Команда следователей уже закончила с домом, — сказал он. — И с большей частью территории. 
— Оперативно сработали. 
— Зимой приходится двигаться быстрее, иначе улики могут попросту испортиться. Так что мы вызвали сюда все свободные подразделения криминалистов со всего Ист-Энда. Кстати, позвольте полюбопытствовать, а где тот парень из ФБР, который, как вы говорили, будет с вами? 
— Он… где-то здесь. 
Шеф нахмурился, и д’Агоста вполне понял его чувства: считалось верхом грубости заниматься своими делами, не согласовав свои действия с местными правоохранительными органами. 
Они прошли через ворота и миновали открытую лужайку, над которой был натянут тент, и зашагали по гравийной дорожке, ведущей к особняку. Это было гигантское бетонное сооружение, напоминающее древний замок из огромных обтесанных камней, плотно состыкованных друг с другом и с множеством глаз стеклянных окон. Выглядело оно примерно таким же теплым и уютным, как… Кремль. 
— Итак, этот русский парень… как его звали? 
— Богачев. 
— Богачев. И долго он жил в Ист-Гэмптоне? 
— Он купил землю здесь несколько лет назад. Еще пара лет ушла на строительство дома. Окончательно он сюда перебрался полгода назад. 
— С ним были какие-то проблемы? 
Дентон покачал головой. 
— С самого начала с ним не было ничего, кроме проблем. Когда он купил землю, продавец сказал, что его обманули, и подал в суд. Собственно, это дело до сих пор находится на рассмотрении. Богачев снес важный исторический объект, который стоял здесь прежде. Приехал посреди ночи с командой рабочих и снес. Утверждал, что даже не подозревал, что этот объект имел историческую ценность, и по этому поводу тоже подали иск. Затем, ни с кем не согласовав, он построил здесь это чудовище, которое нарушает кучу постановлений городского муниципалитета. Это повлекло за собой новые и новые иски. А затем он кинул подрядчиков, кинул своих слуг, кинул даже ребят, которые стригли ему газон. Исков накопилось выше крыши. Богачев был из тех придурков, которые творят все, что им заблагорассудится. Не будет преувеличением сказать, что он, возможно, один из самых ненавистных людей во всем городе. Был , я имею в виду. 
— А на чем он заработал свое состояние? 
— Он — один из этих русских олигархов. Международный брокер по оружию и чему-то еще… столь же нелицеприятному. Дом, земля — все это находится в собственности его компании… по крайней мере, если верить документам из налоговой. 
— Стало быть, ему желало смерти множество людей.
— Да, черт возьми. Примерно полгорода. И это не считая тех, которым он перешел дорогу лично или которых убил во время проворачивания своих темных делишек. 
Пока они подходили к дому, д’Агоста искал глазами Пендергаста и, наконец, заметил его — агент быстрой походкой вышел из-за дальнего угла дома. 
Дентон тоже заметил его. 
— Эй, этого парня не должно быть здесь! 
— Он… 
— Эй, вы! — окликнул Дентон, рванув с места с д’Агостой на хвосте. 
Пендергаст остановился и повернулся. Его длинное черное пальто и изможденное лицо цвета слоновой кости придавали ему жутковатое сходство с Мрачным Жнецом. 
— Мистер… 
— Ах, шеф Дентон, — произнес Пендергаст, делая шаг вперед и снимая черную кожаную перчатку со своей бледной тонкой руки, которой он тут же обхватил руку шефа полиции. — Специальный агент Пендергаст, — затем он повернулся и продолжил свой путь, как ни в чем не бывало, быстро шагая по газону в сторону высокой живой изгороди, росшей у границы участка, смежного с океанским побережьем. 
— Хм…— задумчиво протянул шеф, — если вам что-нибудь нужно, я… — произнес он, обращаясь к удаляющейся спине. 
Пендергаст махнул рукой, не поворачиваясь. 
— Мне нужен Винсент. Вы идете? 
Д’Агоста направился вслед за ним, изо всех сил стараясь поспевать. Шеф Дентон держался позади него. 
— Разве вы не хотите осмотреть дом? — спросил д’Агоста. 
— Нет.
Пендергаст еще больше ускорил шаг, пальто развевалось позади него, а он продолжал двигаться вперед, чуть пригнувшись, словно стараясь принять нужную форму обтекания, чтобы прорваться сквозь грозные порывы ветра, дующего с океана. 
— Куда вы идете? — окликнул его д’Агоста, но ответа так и не получил. 
Наконец, они добрались до изгороди, за которой возвышалась высокая девятифутовая стена. Здесь Пендергаст обернулся. 
— Шеф Дентон, ваша команда следователей уже осмотрела эту зону? 
— Еще нет. У нас очень большой объем работы, место преступления охватывает большую площадь, а это место крайне удалено непосредственно от… — но прежде чем он закончил свою мысль, Пендергаст отвернулся и направился вдоль изгороди, ступая осторожно, словно кошка. Внезапно он остановился, опустившись на корточки. 
— Кровь, — сказал он. 
— Ясно… — протянул Дентон. — Отличная работа! Нам следует уйти отсюда и пригласить следователей и судмедэкспертов, пока мы не испортили… 
Не став его слушать Пендергаст поднялся и двинулся вперед, склонив голову и идя за кровавым следом, который уводил к изгороди. Тогда-то д’Агоста и заметил какое-то белеющее пятно среди зелени. Они заглянули вглубь изгороди, и д’Агоста наткнулся на ужасающее зрелище. 
— Два трупа и мертвая собака, — резюмировал Пендергаст, поворачиваясь к Дентону и медленно отступая. — Да, пожалуй, стоит пригласить сюда вашу команду криминалистов. А я тем временем отправлюсь за стену. 
— Но… 
— Я пройду немного дальше, чтобы не нарушить целостность места преступления. Винсент, пойдемте со мной, прошу вас. Мне понадобится ваша помощь. 
Шеф Дентон остался стоять возле места убийства, вызывая по рации команду криминалистов. Д’Агоста же последовал за Пендергастом, и они вместе прошагали вдоль линии самшитовой изгороди примерно сто футов. 
— Пожалуй, это место подойдет.
Пендергаст протолкнулся сквозь насаждения, и д’Агоста последовал его примеру. Они оказались в узком промежутке между изгородью и стеной. Пендергаст прижался к стене, словно проверяя ее. 
— В этом громоздком пальто, чтобы подняться, мне понадобится ваша помощь. 
Д’Агоста не стал спорить, а выполнил то, что от него требовалось. 
Агент, как паук, забрался на верх стены, аккуратно миновал короткие железные шипы, а затем встал и, поднеся к глазам бинокль, огляделся. Что-то заметив, он вновь окликнул д’Агосту. 
— Возвращайтесь к машине, попросите Проктора заехать с другой стороны и выехать на пляж. Я буду вас там ждать. 
— Хорошо.
Пендергаст исчез за стеной, и д’Агоста отправился в обратный путь. Когда он вышел из-за изгороди, то увидел, как по газону мчится команда экспертов — все как на подбор были одеты в специальные костюмы. Дентон указал им место, где они нашли тела. Пока лейтенант пересекал лужайку, шеф Дентон нагнал его. 
— Как, черт возьми, он так быстро все это провернул? — спросил он. — Я имею в виду, мы бы, разумеется, в конце концов, нашли тела, но он направился прямо туда,  как будто точно знал, где именно искать.
Д’Агоста покачал головой. 
— Обычно мы с ним работаем по принципу: «меньше знаешь, крепче спишь». Я не спрашиваю, а он ничего не рассказывает. 

***

Сидя на заднем сидении «Роллса», д’Агоста наблюдал, как Проктор съезжает с импровизированной парковки и выруливает в сторону пляжа, находящегося в полумиле от дома жертвы. Подъехав к границе песка, Проктор вышел из машины, выпустил нужное количество воздуха из шин, затем вернулся, завел двигатель и въехал на пляж. Вскоре «Роллс» летел по берегу, двигаясь на север; бурная Атлантика свирепствовала справа от него, а шикарный особняк возвышался слева. Через минуту д’Агоста заметил худую фигуру Пендергаста, стоящую на конце каменного волнореза. Когда Проктор остановился, Пендергаст прошел назад, ступил на пляж и скользнул на заднее сидение. 
— Он пришел и ушел на небольшом катере, который на время убийства спрятал здесь, — сказал Пендергаст, указывая на волнорез. Затем он открыл складной стол со своей стороны, водрузил на него тонкий MacBook и открыл на нем страницу Google Earth. — Покидая место преступления, убийца был чрезвычайно уязвим и на воде весьма заметен, несмотря на то, что стояла глубокая ночь. Он должен был как можно скорее избавиться от своей лодки. И вся его операцию была явно спланирована с точностью до секунды. 
Он внимательно изучил изображение на Google Earth, перемещая курсор по области, примыкающей к их текущему местонахождению. 
— Винсент, только взгляните. В шести милях отсюда есть залив, имеющий выход непосредственно к озеру Сагапонак. А рядом с заливом есть болото, с прилегающей к ней парковочной зоной, — он наклонился к переднему сидению. — Проктор, пожалуйста, отвезите нас туда. К озеру Сагапонак. Не утруждайте себя проезжей частью — двигайтесь по пляжу. 
— Да, сэр. 
Д’Агоста схватился за свое сидение, когда «Роллс» набрал скорость, совершил резкий разворот, разбрызгивая вокруг себя фонтаны песка, а затем взревел и понесся по пляжу с огромной скоростью, держась в зоне прилива, где песок был плотнее. Когда скорость увеличилась еще больше, на покачивающийся из стороны в сторону автомобиль обрушился океанский ветер, несущий с собой соленые брызги отступающих и накатывающих волн. Они пронеслись мимо прогуливающейся по пляжу пожилой супружеской пары, держащейся за руки. Старики уставились на них, разинув рты, в то время как «Серебряный Призрак» 1959 года выпуска пролетел на небольшом расстоянии от них, двигаясь со скоростью около шестидесяти миль в час. 
Менее чем через десять минут они добрались до залива, где пляж заканчивался, а другой волнорез вдавался в открытый Атлантический океан. Проктор остановил «Роллс» резким поворотом, создав очередной фонтан песка. Еще до полной остановки Пендергаст вышел из салона и ступил на песок. Чтобы не отстать, Д’Агосте снова пришлось почти бежать за ним. Он был поражен тем, с какой энергией стал действовать Пендергаст после предыдущих дней апатии и явной лени. Казалось, эта череда убийств, в конце концов, зацепила его. 
Они перепрыгнули через ограждение пляжа, пересекли зону небольших песчаных дюн, и вскоре в их поле зрения появилась гладкая водная поверхность широкого болота. Пендергаст ступил на болотную траву, и его туфли ручной работы Джона Лобба погрузились в топкую грязь. Д’Агоста без особого энтузиазма последовал за ним, чувствуя, как ледяная грязь и вода проникают в его ботинки «Бостониан». Несколько раз Пендергаст останавливался, чтобы оглядеться. Прежде чем сменить направление, он поводил носом по воздуху, точно ищейка, в конце концов, последовав по сырой и почти невидимой животной тропе. 
Наконец, они достигли края болота. И там — примерно в двадцати футах от границы коричневой воды торчал нос затонувшей лодки. 
Пендергаст осмотрелся, сверкнув своими серебристо-серыми глазами. 
— Итак, мой дорогой Винсент, я полагаю, мы нашли первые вещественные улики, оставленные убийцей. 
Д’Агоста немного наклонился, изучая нос лодки. 
— Пожалуй, что так. 
— Нет, Винсент, — Пендергаст указывал на нечто на земле. — Это  — вещественная улика, оставленная убийцей. 
— Не лодка? 
Пендергаст нетерпеливо махнул рукой. 
— Не сомневаюсь, что лодка была украдена и перед утоплением тщательно очищена от всякого рода вещественных улик, — он присел среди болотной травы. — Вот она ! По крайней мере, теперь мы знаем, что убийца носит тринадцатый размер обуви. 

17

Конференц-зал главного управления полиции Нью-Йорка представлял собой большое светлое помещение, находящееся на третьем этаже. Д’Агоста прибыл рано в компании с Синглтоном, заместителем комиссара по связям с общественностью, мэром де’Лилло и несколькими офицерами в форме, так что, когда явились представители прессы, они увидели производящую внушительное впечатление сплошную стену синего и золотого цветов, подкрепленную костюмом мэра. Идея заключалась в создании обнадеживающей видимости для вечерних новостей. За годы своей службы в полицейском управлении Нью-Йорка д’Агоста видел эволюцию того, как его отдел учился общаться с прессой — все начиналось с неумелых и скомканных ответов на компрометирующие вопросы, а закончилось профессиональной оперативной реакцией на последние события и уверенной манерой держаться перед натиском журналистов. 
Сейчас лейтенант желал бы чувствовать именно такую уверенность. Дело в том, что с ростом числа блоггеров и других интернет-обозревателей на типичной пресс-конференции появлялось все больше представителей средств массовой информации, которые вели себя куда менее прилично, чем раньше. По правде говоря, большинство из них были настоящими придурками, особенно это касалось тех, кто освещал всякие громкие события в социальных сетях. Д’Агоста знал, что ему придется отвечать на колкие вопросы всех этих людей с уверенностью, которую он совсем не чувствовал. 
В то время как пресса пребывала, телевизионщики с камерами скапливались в задней части помещения и все больше напоминали жужжащих черных насекомых. NBC, ABC, CNN, другая алфавитная телевизионная мешанина и печатная пресса кучковались в передней части зала. Все остальное свободное пространство, словно саранча, заполнили известные блоггеры и прочие интернет-ослы. Предстоящая конференция явно должна была стать каким-то театром абсурда. Д’Агоста был рад, что этот брифинг будет вести Синглтон, но, даже несмотря на это, он начинал обливаться холодным потом, стоило лишь подумать о том моменте, когда ему самому предстоит выйти на подиум. 
Начали возникать мелкие споры из-за мест — каждый пытался занять лучшее из них. В помещении было тепло еще до прихода прессы, а когда вся эта толпа, наконец, собралась, конференц-зал превратился в настоящее пекло. В зимнее время безумное постановление муниципалитета Нью-Йорка запрещало включать кондиционеры, несмотря на то, что вентиляция во многих помещениях была просто ужасной или вообще отсутствовала. 
Когда стрелки настенных часов показали час дня, на подиум вышел мэр. Загорелись телевизионные огни, фотографы хищно столпились впереди, распихивая друг друга локтями и бормоча ругательства, сливающиеся в один непрекращающийся гул, похожий на гудение крыльев саранчи. 
Мэр де’Лилло крепко сжал своими большими жилистыми руками боковые стороны трибуны и одним своим присутствием обратил на себя взгляды всех представителей прессы, олицетворяя воплощение компетентности, уверенности и авторитета. Он был крупным человеком во всех отношениях — высоким, широкоплечим, с густыми седыми волосами, огромными руками, массивным лицом и большими глазами, сверкавшими под густыми бровями.
— Дамы и господа, представители прессы великого города Нью-Йорк, — произнес он своим легендарным низким голосом. — Политика нашего полицейского департамента заключается в информировании общественности по вопросам, представляющим особый интерес. Вот, почему мы собрались сегодня здесь. Могу заверить вас, что на ведение этого расследования направлены все возможные ресурсы города. И сейчас капитан Синглтон сообщит вам обстоятельства дела, — он уступил место у микрофона. Аплодисментов не последовало — дело было весьма серьезным. 
Синглтон занял его место, ожидая, пока общий гул чуть стихнет. 
— Сегодня в два четырнадцать ночи, — начал он, — полиция Ист-Гэмптона среагировала на многочисленные сигналы тревоги в резиденции на Фердер-Лейн. Прибыв на место, оперативники обнаружили на территории поместья и внутри него в общей сложности семь тел. Все они стали жертвами серийного убийцы — шесть охранников и владелец поместья, гражданин Российской Федерации по имени Виктор Богачев. Сам мистер Богачев был обезглавлен, голову убийца унес с собой. 
Это заявление спровоцировало шквал активности в зале. Синглтон продолжил. 
— Полиция Ист-Гэмптона обратилась в управление полиции Нью-Йорка с просьбой о помощи в установлении того, связано ли это убийство с недавним похожим случаем — с убийством мистера Марка Кантуччи в Верхнем Ист-Сайде… 
Синглтон вкратце рассказал о деталях этого дела, поглядывая в заметки, которые подготовил для него д’Агоста. В отличие от мэра, Синглтон говорил монотонным голосом, оперируя полицейскими терминами, неторопливыми движениями перелистывая страницу за страницей. Он говорил около десяти минут, излагая лишь голые факты трех убийств, начиная с последнего и постепенно вернувшись к смерти девушки — Грейс Озмиан. Когда он закончил освещать информацию, которую в достаточной мере и так уже знали все присутствующие, д’Агоста почувствовал, как начинает нарастать нетерпение толпы. Он знал, что следующим выступать придется ему. 
Наконец, Синглтон закончил. 
— Сейчас я уступлю место лейтенанту д’Агосте, командующему следственным отделом, который сообщит вам больше деталей, а также ответит на вопросы об убийствах, возможных связях между ними и о некоторых основных отрабатываемых его отделом версиях расследования. 
Он отступил, и д’Агоста вышел к микрофону, пытаясь спроецировать на своих слушателей ту же силу и уверенность, что мэр и Синглтон. Он взглянул на собравшихся представителей прессы, его глаза заслезились от ярких телевизионных огней. Он опустил взгляд в свои заметки, но они слились для него в колеблющуюся серую массу. По опыту он знал, что не очень хорош в публичных конференциях. Он попытался сказать об этом Синглтону и попросить его не давать ему слово, но капитан остался глух к этой просьбе. 
— Просто выйди туда и сделай это. Если хочешь совет, старайся быть настолько скучным, насколько это вообще возможно. Просто выложи им ту информацию, которую должен сообщить. И, ради Бога, не позволяй никому из этих ублюдков брать контроль над ситуацией. Там ты  — альфа-самец, не забывай об этом. 
Этот ретроградный совет капитан дал ему вкупе с мощным ударом по спине.
И вот, он стоит у микрофона. 
— Спасибо, капитан Синглтон. И, спасибо вам, мэр де’Лилло. На данный момент следственный отдел прорабатывает несколько перспективных версий расследования, — он позволил себе сделать паузу. — Хотел бы я поделиться с вами деталями, но бо  льшая часть данных, которыми мы обладаем, подпадает под категорию информации, не подлежащей разглашению, и которую наш департамент разделяет на несколько подкатегорий: первая — «информация, подвергающая неоправданному риску личную безопасность членов отдела, членов семей жертв и других лиц», вторая — «информация, которая может помешать проведению полицейских операций» и третья — «информация, которая отрицательно повлияет на права обвиняемого, негативно скажется на расследовании и раскрытии преступления». 
Он прервался и услышал коллективный тихий стон толпы. Что ж, Синглтон ведь сказал ему быть скучным. 
— Поскольку вам уже известны обстоятельства первых двух убийств, я сосредоточу особое внимание на том, что мы на этот момент знаем об убийстве, совершенном прошлой ночью в Ист-Гэмптоне, — д’Агоста продолжил, описывая третье убийство гораздо более подробно, чем Синглтон. Он рассказал о шести мертвых телохранителях, об обнаружении лодки и других свидетельствах, однако придержал информацию о тринадцатом размере обуви — эту важную деталь он хотел сохранить в секрете. В своем докладе лейтенант так же сообщил о многочисленных исках, поданных на Богачева, и о его сомнительных сделках. Например, утверждалось, что Богачев сколотил свое состояние, выступая посредником в продаже снятого с вооружения ядерного арсенала и деталей ракет через китайские военные компании, связанные с северокорейским режимом. 
Затем он вернулся непосредственно к преступлению, восхваляя прекрасную работу полиции Ист-Гэмптона, пока его вдруг не прервал возмущенным выкриком голос из толпы: 
— Эти убийства связаны? 
Д’Агоста замолчал, потеряв нить повествования. Неужели это тот сукин сын — Гарриман? По крайней мере, внешне похож. Спустя мгновение, вновь просмотрев свои заметки, он продолжил рассказ о сотрудничестве своих людей с полицией Ист-Гэмптона, когда тот же голос снова прервал его. 
— Так они связаны или нет? Вы можете ответить на вопрос? 
Да, это был проклятый Гарриман. Д’Агоста поднял глаза от бумаг. 
— Пока что мы рассматриваем все три убийства как отдельные случаи, но это не значит, что мы исключаем их возможную связь. 
— Что это значит? — воскликнул Гарриман.
— Это значит, что мы еще не решили. 
— Три обезглавливания за неделю — и вы говорите, что они не связаны ? И это новое убийство — оно ведь похоже на второе, верно? 
— Это так. Третье убийство действительно имеет некоторое сходство со вторым, — ответил д’Агоста. 
— Но не с первым? Это  вы хотите сказать?
— Мы все еще изучаем этот вопрос… — д’Агоста вдруг понял, что позволяет Гарриману делать именно то, о чем его предупреждал Синглтон: позволяет ему контролировать ситуацию. — Если вы не против, хотелось бы закончить то, о чем я говорил чуть ранее. Согласно заключению полицейского управления Ист-Гэмптона, основная версия расследования заключается…
— Значит, вы подразумеваете, что убийц двое ? Первый убил Грейс Озмиан, а второй совершил второе и третье убийство? Другими словами, первое убийство вдохновило серийного подражателя на совершение двух других? И ведь, если разобраться, их не два и не три, если учесть количество убитых охранников, но в общей сложности их получается девять! 
Ситуация накалялась слишком быстро. 
— Мистер Гарриман, приберегите свои вопросы до заключительной части пресс-конференции. 
Но дисциплина в толпе рассыпа  лась на глазах, и еще несколько громких вопросов полетели в сторону подиума. Синглтон вышел вперед, подняв руку, и толпа затихла. Д’Агоста почувствовал, как его лицо начинает пылать. 
— Я думаю, что мы уже готовы к вопросам, — сказал Синглтон, поворачиваясь к д’Агосте. 
Толпа моментально взорвалась выкриками. 
— Мисс Левитас из «Слейт», — сказал д’Агоста, указывая на женщину в задних рядах, как можно дальше от Брайса Гарримана. 
— Дабы продолжить линию предыдущих вопросов — почему вы считаете, что эти убийства не связаны? 
Да чтоб этот Гарриман провалился! Даже не задавая вопросы собственноручно, он все еще выступал дирижером всей этой пресс-конференции. 
— Мы рассматриваем все возможные варианты, — спокойно ответил д’Агоста. 
— Это серийный убийца? 
Этот выкрик снова прозвучал от Гарримана. Как, черт возьми, ему удалось прорваться вперед, в первый ряд? В следующий раз д’Агоста лично убедится, чтобы этому типу дали место на задворках, а еще лучше в коридоре, подальше отсюда.
— Как я уже неоднократно говорил, мы рассматриваем все возможные варианты. 
— Варианты? — переспросил Гарриман. — То есть, хотите сказать, что версия с серийным убийцей действительно  рассматривается вами как вариант? 
Синглтон решительно оборвал его. 
— Мистер Гарриман, в зале присутствуют и другие журналисты. Извольте проявить уважение. Мы слушаем мистера Гудро из «Дейли Ньюз». 
— Почему в дело вовлечено ФБР?
— Мы мобилизовали активы всех правоохранительных органов, — ответил Синглтон. 
— Но каково основание для участия ФБР? — упорствовал Гудро. 
— В случае первого убийства было высказано предположение о возможной перевозке тела через границы штатов. И третье убийство, учитывая потенциальные международные последствия, усилило необходимость участия федерального бюро. Мы благодарны ФБР за то, что они предоставили нам помощь. 
Аудитория разразилась ревом выкрикиваемых вопросов. 
— Еще один вопрос! — возвестил Синглтон, озираясь. За этим последовал очередной взрыв криков. 
Он кивнул. 
— Мисс Андерс из «Фокс». 
Журналистка попыталась озвучить свой вопрос, но другие журналисты начали выкрикивать свои, не давая ей сказать.
— Тишина, пожалуйста! — воскликнул Синглтон. Это сработало — наступила тишина.
— Мой вопрос к мэру: какие шаги вы предпринимаете, чтобы обеспечить безопасность города? 
Мэр тяжело выступил вперед. 
— Помимо того, что на это дело брошено сорок детективов и еще более сотни рядовых офицеров, мы направили на сверхурочное патрулирование города более двух сотен полицейских. Мы предпринимаем также множество других шагов, о которых из соображений безопасности я не могу вас уведомить. Могу заверить вас только в одном: принимаются все  необходимые меры для обеспечения безопасности наших граждан. 
— Лейтенант, где головы? 
И снова этот ублюдок Гарриман. 
— Вы слышали, — отозвался д’Агоста, — больше никаких вопросов. 
— Нет! — раздался еще один выкрик. — Ответьте на вопрос! 
Уровень шума взлетел до небывалых высот. Где головы? А что насчет голов? Ответьте на вопрос! 
— Мы работаем над этим, — сказал д’Агоста. — А теперь… 
— Хотите сказать, что вы просто не знаете, где они? 
— Как я уже говорил… 
Но ему не позволили закончить. 
— Есть предположения, почему убийца забирает головы? — снова прокричал кто-то. 
— Пока нет, но… 
Наконец, мягко вмешался Синглтон. 
— Мы попросили отдел поведенческого анализа ФБР в Куантико помочь нам ответить на этот вопрос. 
Для д’Агосты это стало новостью, и он понял, что Синглтон, видимо, сказал это, чтобы успокоить толпу — чертовски хорошая идея. 
— А когда вы… 
— Спасибо, леди и джентльмены, эта пресс-конференция окончена! — сказал Синглтон и выключил микрофон. Когда толпа разбрелась, Синглтон прошел мимо лейтенанта, заговорив вполголоса: 
— В мой кабинет, пожалуйста. 
Когда д’Агоста вернулся, чтобы забрать свои бумаги, он взглянул на мэра и обнаружил, что тот смотрит на него немигающим мрачным взглядом. 

18

Настал тот редкий момент, когда д’Агоста сумел урвать пару минут спокойствия, устроившись на пассажирском сидении служебной машины, за рулем которой был сержант Карри. Фактически, взбучка, полученная им в офисе Синглтона, оказалась не настолько сильной, как он опасался. Можно сказать, капитан устроил ему, скорее, поучительную отеческую отповедь, чем полноценный разнос — и то, основной причиной для этого послужил чертов Гарриман, которому д’Агоста позволил доминировать на конференции. Синглтон напомнил лейтенанту, что именно об этом его и предупреждал. Однако он также сказал, что не стоит вешать нос: в конце концов, все могло пройти гораздо хуже. По окончании беседы капитан выразил уверенность, что д’Агоста усвоил этот ценный урок. 
— Просто добудь нам что-нибудь. Что угодно , — сказал Синглтон. — Чтобы к концу завтрашнего дня мы сумели предоставить что-нибудь газетчикам. Мы должны  показать наш прогресс. Если сегодня ты принесешь мне что-нибудь стоящее, все случившееся на конференции будет моментально забыто.
Он по-отечески похлопал д’Агосту по спине, когда тот выходил, а затем сжал ему плечо. 
Беседа состоялась вчера днем. Итак, у д’Агосты осталось двенадцать часов, чтобы что-то придумать, однако «что-нибудь стоящее» упорно, словно по воле злого рока, не желало идти в руки лейтенанта: вслед за распоряжением Синглтона пришли результаты чертовых записей с камеры видеонаблюдения бара «Источник» в Пирмонте. Они не оставили сомнений, что Боуг действительно был в баре, смешивал напитки с трех часов дня до двенадцати часов ночи, когда была убита Грейс Озмиан. Когда д’Агоста прикинул время, необходимое для того, чтобы добраться из Пирмонта в Куинс и обратно, и сопоставил его с окном неопределенности касательно того, когда точно произошло убийство девушки, он понял, что Боуг никак не мог ее убить. Так что версия, которая поначалу казалась такой многообещающей, быстро отпала. Если только Боуг не нанял убийцу... но это, по мнению д’Агосты, казалось маловероятным: Боуг был из тех, кто предпочел бы сделать это сам или не делать вовсе. 
Карри резко затормозил и пробормотал проклятие, когда черный лимузин подрезал его, в то время как он продвигался по пробке на въезде в туннель Холланда. Сейчас д’Агоста направлялся на интервью, на которое он возлагал очень большие надежды в плане получения хоть какой-то новости, заслуживающей внимания репортеров, и которое могло подтвердить весьма многообещающую версию в деле Кантуччи. Он знал, что убийца был, без сомнения, человеком, связанным с охранной компанией «Шарп и Гунд» — сотрудником или бывшим сотрудником. Лейтенант спешил на встречу с неким Уильямом Пейном, одним из двух техников «Шарп и Гунд», которые устанавливали систему безопасности в доме Кантуччи. В то же время д’Агоста уже знал, что сам Пейн не был подозреваемым — было доподлинно известно, что в течение последних трех недель мужчина находился в Дубае и работал над большим заказом по установке системы безопасности. И все же д’Агоста был уверен, что Пейн сможет указать ему на других возможных подозреваемых и подтвердит, что это убийство является результатом внутренней работы фирмы. Ему больше всего была нужна достоверная информация, связывающая «Шарп и Гунд» с убийством Кантуччи — не просто предположение , а нечто достаточно надежное, чтобы это можно было опубликовать. 
Они выехали из туннеля Холланда, проехали по Гудзон-Каунти, пересекли бухту Ньюарк и пустошь порта Ньюарк, наконец, добравшись до замкнутой территории Мейплвуд. Один поворот, второй, наконец, третий, и они прибыли в пункт назначения. Там стоял припаркованный у обочины «Роллс» Пендергаста, с темной фигурой ожидающего за рулем Проктора. 
Обшитый белой вагонкой дом представлял собой скромный двухэтажный коттедж, построенный в колониальном стиле. Его окружали коричневый пожухлый газон и сад, уже засохший от ранних холодов наступающей зимы. «На прошлой неделе в Джерси, должно быть, выпал снег », — подумал д’Агоста, обратив внимание, что ледяную корку, все еще покрывавшую небольшими пятнами лужайку. 
Карри припарковался за «Роллсом», они вместе вышли, поднялись по парадным ступеням и позвонили в дверь. Им открыл грузный мужчина, представившийся Пейном.
— ФБР уже здесь, — сказал он кисло, когда они последовали за ним в гостиную. 
Пендергаст сидел на диване. Как всегда он был почти болезненно бледен и до неприличия худ. 
Д'Агоста взял свой iPad, на котором он иногда делал заметки, в то время как Карри достал блокнот для стенографии. Пендергаст никогда не делал записей и даже не носил с собой бумагу и ручку.
— Лейтенант, — сказал Пендергаст, — я ждал вас и всеми силами сопротивлялся желанию начать задавать вопросы. 
Д'Агоста одобрительно кивнул. Он и Карри и Пейн сели.
— Прежде всего, позвольте мне довести до вашего сведения, что вы не являетесь  подозреваемым, — сказал д'Агоста. — Вы понимаете меня? 
Пейн кивнул, сложив руки. Он выглядел немного потрепанным: налитые кровью глаза, помятая одежда, спутанные волосы. Может быть, расстройство биоритмов из-за перелета? 
— Я постараюсь вам помочь, — сказал он тоном, который подразумевал нечто прямо противоположное. 
Д'Агоста задал ему предварительные вопросы о возрасте, месте жительства, продолжительности работы в «Шарп и Гунд» и тому подобное, получив короткие, неинформативные ответы. Наконец, д’Агоста добрался до сути этого интервью.
— Я бы хотел, чтобы вы описали нам систему безопасности, установленную в доме мистера Кантуччи: как она работала, как она была смонтирована, и тем более, как ее можно было обойти.
При этом Пейн скрестил руки на груди и начал описывать систему в общих чертах, как Марвин уже сделал это ранее. Д'Агоста прослушал этот сухой доклад, сделав несколько записей, при этом у него создалось сильное впечатление, что парень что-то недоговаривает. Он задал несколько наводящих вопросов о деталях системы и получил в ответ еще более расплывчатые ответы и увертки, пока Пейн, наконец, не сказал:
— Я действительно больше не могу отвечать на ваши вопросы технического характера.
— Почему нет?
— Вы должны знать, что я подписал договор о неразглашении касательно своей работы, и я не обязан рассказывать вам обо всем этом. Меня могут уволить и даже подать в суд.
— Ингмар угрожал вам расправой, если вы поговорите с нами? — спросил д’Агоста.
— Ничего определенного, но в целом смысл его сообщения был ясен.
— Мистер Пейн, вы желаете прекратить интервью? Я хочу, чтобы вы поняли, что если вы это сделаете, то мы получим повестку, вызовем вас в участок, и тогда вы будете обязаны ответить  на наши вопросы, но только уже под присягой.
— Я это понимаю.
— Это то, что вы хотите вынудить нас сделать?
— Фактически, да. Потому что тогда моя задница будет прикрыта. 
Сукин сын . Парень понял, что он блефует. Д'Агоста немного подался вперед.
— Поверьте мне, мы запомним, насколько  вы нам помогли и собираемся отплатить вам тем же. 
Пейн взглянул на него, часто моргая за большими очками.
— Так тому и быть. Чем жестче вы будете вести себя со мной, тем лучше это будет выглядеть для Ингмара. Слушайте, лейтенант, мне нужна  моя работа. 
И тут своим мягким и медовым голосом заговорил Пендергаст.
— Итак, мистер Пейн, вам требуется, чтобы на вас оказали наглядное воздействие?
— Именно это.
— Поскольку у нас мало времени, и получение повестки в суд займет несколько дней, мне интересно, не существует ли какого-либо иного способа заставить  говорить вас прямо здесь и сейчас. 
Пейн взглянул на него. 
— Что вы имеете в виду? Это угроза?
— Господи, нет, конечно! Я просто думаю о том, чтобы разыграть маленькую драму. Сержант Карри, я полагаю, в вашей служебной машине есть таран? 
— Конечно.
— Отлично! Вот как мы все поступим. Мы покинем ваш дом, уедем, а потом с сиренами вернемся. Мистер Пейн, вы откажетесь открыть дверь. Сержант Карри, после этого на сцене появитесь вы и выбьете дверь с сопутствующими эффектами в весьма разрушительном стиле, чтобы все соседи могли это видеть и слышать. Мы выведем мистера Пейна из дома в наручниках после того, как приведем его одежду и волосы в надлежащий беспорядок — возможно, в процессе этого даже придется вырвать несколько пуговиц из его рубашки — и отвезем его в участок, где сможем закончить допрос. Все это без необходимости выписывать ордер, потому что, мистер Пейн, мы сделаем видеозапись, где вы дадите свое согласие — для юридической защиты правоохранительных органов. Вы же понимаете, что оно никогда не попадет к вашему работодателю? Вы просто подтвердите, что все случившееся было полностью добровольным, и вы знаете свои права и все остальное. 
Повисло молчание. Пейн взглянул на д’Агосту, и затем снова обратил свой взгляд на Пендергаста.
— Кто заплатит за мою дверь? 
Пендергаст улыбнулся.
— Подумайте, что будет стоить дороже: новая дверь или адвокат, берущий четыреста долларов в час, которого вам придется нанять, если лейтенант вручит вам судебную повестку. Она заставит вас явиться в участок для, как минимум, двенадцатичасового допроса, который возможно, растянется на несколько дней, — если, конечно, вы не захотите попытать счастье с одним из бесплатных адвокатов, предоставляемых государством. 
Долгое молчание.
— О'кей, — сказал Пейн, изображая некое подобие циничной улыбки. — Это будет интересно.
— Отлично, — сказал Пендергаст, поднимаясь. — Мы вернемся. Вас устроит, скажем, через час?

19

Большая шумиха в Мейплвуде заставила — к почти злорадному удовольствию д’Агосты — почти всех местных жителей прильнуть к окнам и заинтересованно следить за развитием событий. После этого они доставил Пейна в главное полицейское управление и удобно устроили его в небольшом конференц-зале, где он стал самым сотрудничающим и дружественным свидетелем из когда-либо существовавших. Казалось, что официальная обстановка развязала ему язык, и он подробно рассказал обо всех технических деталях системы Кантуччи, после чего речь пошла непосредственно о «Шарп и Гунд».
— Я был главным при установке системы в доме Кантуччи, — рассказывал Пейн. — Со многими клиентами, с которыми мне приходилось иметь дело, было сложно, но Кантуччи среди них был настоящей  занозой в заднице. Ему постоянно что-то не нравилось. В основном, правда, дело было в косметических мелочах: в размещении камер, например, или в цвете мониторов видеонаблюдения. Но придирок было столько, что он достал нас до смерти. И при этом общался надменно, как царская особа: видите ли, он не хотел пятнать себя общением с людьми более низкого сорта — такими, как я. Поэтому любую свою жалобу он направлял непосредственно мистеру Ингмару. А Ингмара это жутко бесило. Так как Кантуччи был готов разговаривать только  с боссом, а придирок была масса, он донимал его звонками в любое время дня и ночи, а воспринимал его, как свою ручную собачонку. Ингмар действительно возненавидел его и даже поговаривал о том, чтобы отказать ему в обслуживании. К тому же Кантуччи много нам задолжал. Однажды они с Ингмаром очень сильно поругались по телефону.
— Из-за чего? — спросил д’Агоста.
— Деньги. Кантуччи не оплатил счета. Сказал, что не заплатит ни цента, пока все не установят так, как ему хочется.
— В конце концов, он все-таки заплатил?
— Не совсем. Он обвел Ингмара вокруг пальца при окончательном расчете: придирался к каждой мелочи и вычел из итоговой суммы. Я думаю, что мы получили около восьмидесяти центов против доллара. И я почти уверен, что Ингмар на этой сделке понес убытки.
— О какой сумме идет речь? 
Пейн задумался.
— Думаю, около двухсот тысяч. Плюс ежемесячная плата в размере двух штук. 
Д'Агоста переместился, чтобы свериться со своими записями. Теперь он дошел до сути своих вопросов. 
— Мог ли Ингмар, если бы у него соответствующие знания, обойти систему безопасности так, как это сделал убийца?
— Да. Абсолютно точно.
— У кого еще в «Шарп и Гунд» было достаточно навыков, чтобы провернуть то, что сделал убийца и обмануть систему подобным образом?
— Мой партнер по установке, Лешер. Возможно, парень, возглавляющий IT-отдел. Может быть, главный разработчик программы и дизайна. Но, на самом деле, я не думаю, что кто-то из них знал, как функционировала сама система Кантуччи, или имел доступ к технической блокировке, — он замолчал, размышляя. — На самом деле, Ингмар и Лешер, вероятно, единственные, кто мог бы это сделать… кроме меня, конечно. 
«Это хорошо », — подумал д’Агоста. — «Действительно хорошо» .
— Вы и Лешер были техниками, которые ответили на вызов и отправились в дом Кантуччи для ремонта, необходимость которого, по всей видимости, была подстроена, инсценирована убийцей?
— Да, я был одним из них, но к этому времени Лешера уже уволили, поэтому я поехал туда с другим техником.
— Каким именно?
— Холли Айер. Она по-прежнему работает в компании.
— У этой мисс Айер хватило бы знаний, чтобы обойти систему? 
— Нет. Никоим образом. В фирме она новичок, проработала там всего пару месяцев. 
— Расскажите нам о своем бывшем партнере, Лешере, — попросил д’Агоста. — Тот, который помогал вам при первоначальной установке. Каким он был?
— Он был странным. Парнем, от которого у меня мурашки бежали по коже. Но… надо сказать, такое происходило не с первого дня. Эта реакция возникла постепенно. Поначалу он был очень дружелюбен, этого у него было не отнять, но, чем больше мы работали вместе, тем больше он… как бы это сказать… переставал притворяться . Нет, я, конечно, понимаю, почему Ингмар нанял его — он знал свою работу, в этом сомнений не было, но он стал рассказывать о каком-то странном дерьме.
— О чем именно?
— То, что посадка на Луну Аполлона была фальсифицирована, что следы инверсии самолетов, которые вы видите в небе, на самом деле являются химическими реагентами, которые правительство распыляет на людей, чтобы промывать им мозги, что глобальное потепление — это китайская мистификация. Невероятное дерьмо. 
Пендергаст, который до этого молчал, вдруг вмешался в разговор. 
— Как парень с подобными взглядами прошел через систему проверок «Шарп и Гунд», которые, как утверждалось, соответствуют уровню ЦРУ? 
Пейн рассмеялся.
— Уровень ЦРУ? Вам такое Ингмар сказал? — он покачал головой. — Ингмар нанимает с улицы. Никаких льгот, работа допоздна, без сверхурочных, множество командировок. Единственное, что он может проверить, это наличие или отсутствие у вас судимости. Хотя даже в случае ее наличия он, вероятно, нанял бы вас, потому что в этом случае вам можно было бы меньше платить. Поначалу Лешер казался нормальным, но затем с каждым днем он становился все более странным.
— Можете припомнить что-нибудь особенное? — спросил д’Агоста.
— В основном все его разговоры сводились к женщинам. Полный отморозок. Никаких социальных навыков воспитания: приглашал их на свидания прямо перед всем офисом. Всегда был на них зол, бросал унизительные комментарии, рассказывал пошлые шутки, хвастался. Много говорил о больших сиськах… Ну, вы же понимаете, о чем я? 
Д'Агоста кивнул.
— Его нужно было уволить сразу же, как только это началось. Ингмар пытался игнорировать все его выходки, но в итоге был вынужден хоть что-то сделать. В противном случае он бы потерял часть своих ценных сотрудниц. Но, вероятно, даже не эта опасность вынудила Ингмара действовать, а постоянные жалобы Кантуччи. Они довели его, и он уволил Лешера. 
Этот Лешер выглядел все подозрительнее и подозрительнее. И у них все еще было приличное окно до конца отмеренных Синглтоном тридцати шести часов.
— Вы знаете, где живет Лешер? — спросил д’Агоста.
— Да. Четырнадцатая-Стрит-Вест. По крайней мере, он жил там, когда его уволили. 
Пришло время завершить это интервью.
— Агент Пендергаст, у вас есть еще вопросы?
— Нет, спасибо, лейтенант. 
Д'Агоста поднялся.
— Благодарю вас, мистер Пейн, патрульная машина отвезет вас домой. 
Он вышел из комнаты вместе с Пендергастом. Когда дверь за ними закрылась, д’Агоста сказал:
— И что вы думаете? На мой взгляд, у нас есть двое подозреваемых: сам Лешер и Ингмар. 
Пендергаст не ответил, и д’Агоста по его лицу не смог понять, о чем он думает.
— Я имею в виду, этот парень, Ингмар — у него ведь были и средства, и мотив, и возможности.
— Хм, Ингмар никогда не был подозреваемым.
— Что вы хотите этим сказать? Вы же сами называли его подозреваемым прямо в лицо.
— Только, чтобы запугать его. Не он стоял за убийством.
— Как вы можете быть настолько  в этом уверены?
— Во-первых, ему не нужно было вламываться в фургон, чтобы заменить плату на сотовом телефоне — он мог бы заменить ее и в офисе. Вторжение в фургон на городской улице — рискованное дело, и не было никакой гарантии, что оба  техника оставят его без присмотра.
— Лешер мог бы сделать это и в офисе.
— Нет. Лешер был уволен до  вызова на ремонт.
— Хорошо, но я все еще думаю, что Ингмар — подозреваемый.
— Мой дорогой Винсент, если бы Ингмар хотел убить Кантуччи, почему он сделал так, что это дискредитировало его собственную компанию? Если бы Ингмар хотел, чтобы Кантуччи погиб, он сделал бы это за  пределами его дома. 
Д'Агоста хмыкнул. Он должен был признать, что это имело смысл.
— Значит, Лешер остается единственным подозреваемым? Таковы ваши предположения?
— Ничего подобного я не предполагаю. И я бы посоветовал вам тоже не строить никаких догадок. По крайней мере, до тех пор, пока у нас не будет больше доказательств. 
Д'Агоста с ним не согласился, но он ни за что на свете не собирался спорить с Пендергастом. В наступившем молчании Карри, оторвавшись от своего телефона, сказал:
— Лешер все еще живет на Четырнадцатой-Стрит-Вест.
— Хорошо, давайте сразу отправим туда команду для предварительного осмотра. Ничего конкретного, просто посмотрите, подходит ли он нам в качестве подозреваемого. Вдруг у него есть алиби? — он повернулся к Пендергасту. — Вы туда поедете? Я не могу, меня ждет куча документов.
— У меня, к сожалению, уже назначена встреча. 
И д'Агосте осталось только наблюдать, как одетая во все черное фигура агента покидает офис. Лейтенант надеялся, что его ребята вернутся с чем-то весомым, что можно было бы сообщить газетчикам. С чем-то, что Синглтон и мэр так отчаянно жаждали получить к концу этого дня. Иначе д’Агоста понимал, что не доживет до завтрашнего утра.

20

Когда Пендергаст вошел в офис, Говард Лонгстрит, сидевший в удобном кожаном потрескавшемся кресле и читавший отчет с красным штампом «СЕКРЕТНО» на обложке, безмолвно указал ему на стоящее рядом с ним кресло. Пендергаст кивнул и послушно расположился на предложенном ему месте. 
Лонгстрит провел еще пару минут, просматривая документы, затем убрал бумаги в открытый сейф, стоящий за столом, закрыл его и повернул ключ. Только после этого он обратился к гостю:
— Насколько я понимаю, ты стал принимать более активное участие в расследовании всех этих убийств с обезглавливанием? 
Пендергаст кивнул.
— Возможно, ты сможешь просветить меня насчет последнего из них.
— Третье убийство, как и второе, было тщательно спланировано и исполнено. Все указывает на то, что система безопасности была нейтрализована четкими и последовательными действиями. Затруднение в виде того, что у жертвы имелось убежище, было решено весьма хитрым способом. Выглядит так, словно вся цепочка действий была четко расписана вплоть до последнего этапа.
— Ты так говоришь, как будто это балетная партитура.
— Так и есть.
— Какие-нибудь новые улики?
— У нас есть марка и модель скоростного катера, оснащенного двигателем VIN, на которой он сбежал. Однако в прессе это не освещается. Катер, как выяснилось, был похищен той же ночью с соседней пристани в Амагансетте, после чего никаких физических улик не осталось. Тем не менее, нам удалось получить единственный, удивительно четко сохранившийся отпечаток обуви недалеко от места преступления — тринадцатого размера. 
Лонгстрит ухмыльнулся.
— Думаешь, подбросили? 
Ответная улыбка. 
— Возможно.
— Полиция все еще продолжает поддерживать сотрудничество?
— Начальнику Ист-Гэмптона не понравилась моя поездка по их пляжу. Но он и управление полиции Нью-Йорка официально благодарны нам за помощь. 
Лонгстрит сделал глоток своего «Арнольда Палмера», стоящего на столе на небольшом подносе.
— В последний раз, когда мы разговаривали, Алоизий, мы имели дело с двумя убийствами, в которых обе жертвы были обезглавлены. Я попросил тебя определить, существует ли связь между этими преступлениями, были ли они оба работой одного убийцы. Теперь у нас уже три  подобных убийства, в дополнение к шести другим, которые лучше всего можно охарактеризовать как «побочный ущерб», и мой вопрос стал еще более актуальным. Так что, имеем ли мы дело с серийным убийцей? 
Он вопросительно приподнял брови.
— Я так понимаю, ты знаешь теорию Нью-Йоркской полиции?
— Ты имеешь в виду ту, в которой говорится, что некто убил Грейс Озмиан, и это убийство, в свою очередь, подстегнуло кого-то другого совершить второе и третье убийство. И ты с этим согласен? 
Пендергаст помолчал, прежде чем продолжить.
— Сходства Modus Operandi между жертвами номер два и три поражают. В обоих случаях убийца был методичен, спокоен, осмотрителен и исключительно хорошо подготовлен. Вероятно, это была работа одного человека.
— А первое?
— Слишком много отличий.
— А что насчет мотивов?
— Непонятно. Мы сосредоточились на двух подозреваемых, у которых имелись веские мотивы в первых двух убийствах. У подозреваемого в убийстве Озмиан оказалось железное алиби. Второго подозреваемого — бывшего сотрудника компании «Шарп и Гунд» — вскоре допросят. До сих пор версия с ним выглядит многообещающе. 
Лонгстрит покачал головой. 
— Это весьма странное дело. Жертвы кажутся настолько несвязанными друг с другом, что трудно понять мотивы психопата. Что объединяет адвоката мафии с российским торговцем оружием и с безответственной светской львицей?
— Я хотел бы сказать, что кажущееся отсутствие  мотива, по сути, может являться тем самым мотивом.
— Алоизий, ты снова говоришь загадками. 
Вместо ответа Пендергаст небрежно махнул рукой.
— Ты все еще не ответил на мой вопрос: ты согласен с теорией, что первое убийство было совершено одним человеком, а убийства два и три — другим? Или же нет?
— Вся загвоздка кроется в отличии первого обезглавливания — зачем было ждать двадцать четыре часа? Два других обезглавливания произошли прежде, чем жертвы испустили дух.
— Ты все еще избегаешь моего вопроса.
— Я обнаружил еще одну интересную особенность. Независимо от того, насколько жестоко или беспорядочно совершены убийства, обезглавливание производится с большой изощренностью. Это означает, что первое убийство, совершенного другим человеком. Кроме того, похоже, что первое тело было — в отличие от других — специально спрятано. 
Лонгстрит хмыкнул.
— Ты рассуждаешь весьма интересно, но то, как ты говоришь, само по себе звучит не очень неубедительно.
— Мы находимся в логическом тупике. По мнению полиции, это может быть ситуация с подражателем, тем более что убийства номер два и три имеют многочисленные пункты конгруэнтности, не найденные в первом. В то же самое время в равной степени логично предположить, что сам факт трех обезглавливаний в течение недели явно указывает на одного убийцу. Мы страдаем от нехватки улик и доказательств.
— Ты и эти твои «нехватки» и «логические тупики», — прорычал Лонгстрит. — Из-за них нас едва не убила та разведгруппа угандийских наемников — помнишь?
— И все же мы сидим здесь сегодня, не так ли?
— Да, это правда, — он потянулся и нажал интерком. — Кэтрин? Пожалуйста, принесите агенту Пендергасту «Арнольда Палмера».

21

Антон Озмиан сидел в своем угловом кабинете за огромным столом из черного гранита и смотрел в окно, выходящее на юг. Его внимание привлекали многочисленные огни Нижнего Манхэттена, отражающиеся в низко висящем пасмурном зимнем небе. Его взгляд пролегал мимо огромной массы башни Свободы, мимо здания Бэттери, пересекал гавань Нью-Йорка, и упирался в темный силуэт острова Эллис. Его бабушки и дедушки, прибывшие на корабле из Ливана, сошли на берег именно там. Озмиан был рад, что какой-нибудь высокомерный, чиновник-ксенофоб не попытался американизировать имя Освальда и не превратил его в какую-нибудь ерунду. 
Его дед изготавливал и ремонтировал часы, как и его отец. Но когда двадцатый век подошел к концу, это умение стало умирающей профессией. В детстве Озмиан много часов проводил в мастерской своего отца, очарованный механическими движениями прекрасных часов — фантастически крошечными системами пружин, шестеренок и роторов, которые делали видимой неописуемую тайну, имя которой «время». 
Однако с возрастом интересы Озмиана обратились на сложные системы другого типа: регистры команд, аккумуляторы, счетчики программ, указатели стека и другие элементы, являющиеся составными частями компьютеров и их систем. А также — на язык ассемблера, который регулировал эти процессы. Такая система не отличалась от качественных швейцарских часов, в которых в высшей степени сочеталась максимальная производительность с минимальными затратами энергии. Именно так работало кодирование на языке ассемблера — если вы были истинным программистом, то вы постоянно стремились уменьшить размер разработанных вами программ и сделать каждую строку их кода двоичной или даже троичной.
Выросший на окраине Бостона, молодой парнишка Озмиан после колледжа со всей страстью погрузился в ряд необычных увлечений — сочинение музыки, криптография, нахлыстовая рыбалка и некоторое время даже охота на крупную дичь. Но его увлечения отошли в сторону, когда он обнаружил способ сочетать его интерес к музыке и шифрованию с его фанатизмом к сжатому коду. Именно это тесное соединение интересов помогло ему разработать технологии для передачи и кодировки, которые легли в основу «ДиджиФлуд». 
«ДиджиФлуд» . Из-за мысли о своей компании он разволновался: цена на ее акции, которая росла годами, теперь обвалилась из-за несанкционированной утечки в Интернет ее наиболее ценных запатентованных алгоритмов. 
Но сейчас — впрочем, как это часто случалось в последнее время — его мысли вернулись к убийству его единственной дочери... и всей той грязи, которая была выставлена напоказ этим ублюдочным членососом, репортером Брайсом Гарриманом. 
Характерный тройной стук в дверь его офиса прервал свободный полет его мыслей.
— Войдите, — крикнул Озмиан, так и не отведя взгляда от окна. 
Он услышал, как дверь открылась, затем до него донеслась мягкая поступь чьих-то шагов и тихий щелчок дверного доводчика. Он так и не оглянулся, потому что и так хорошо знал, кто только что вошел. Это была его самая необычная и загадочная сотрудница с благородным, старинным и необычно длинным именем Мария Изабель Дуарте Алвес-Ветторетто. На протяжении многих лет Алвес-Ветторетто работала на Озмиана, совмещая сразу несколько должностей: помощник, доверенное лицо, управляющий… и телохранитель. Почувствовав, что она остановилась на почтительном расстоянии от стола, он, наконец, повернулся к ней. 
Изабель была миниатюрной, спортивной и спокойной, с ниспадающей гривой шикарных волос цвета красного дерева, одетая в облегающие джинсы и открытую шелковую блузу с жемчугом. За все годы своей жизни он никогда не встречал никого настолько безжалостно эффективного. Она была португалкой по происхождению и, по-видимому, обладала старинными представлениями о чести, мести и преданности: ее предки на протяжении восьмисот лет участвовали в коварных интригах. Подобное искусство было в ней отточено до совершенства.
— Докладывай, — приказал Озмиан, отвернувшись от ее напряженного лица, чтобы снова полюбоваться видом, пока она будет рассказывать.
— Наши частные детективы представили предварительный отчет по Гарриману.
— Изложи мне короткую версию.
— У всех журналистов сомнительная репутация, поэтому я не буду перечислять его второстепенные грехи и шалости. Если в общих чертах, то он падкий на разоблачения, обладающий чутьем на сенсации, распространяющий слухи вероломный журналист и весьма прямолинейный человек. Выпускник частной школы, происходящий из старого, очень старого рода — капитал, которого закончился на его поколении. Суть в том, что он чист. Никаких судимостей. Никаких наркотиков. Раньше он был репортером «Таймс», но затем — по причинам, которые не имеют отношения к делу — переметнулся в «Пост». На первый взгляд может показаться, что он таким образом убил свою карьеру, но он очень хорошо чувствует себя в «Пост». Там нет ничего, за что мы могли бы зацепиться, — она прервалась. — Кроме... одной единственной вещи, которая заслуживает особого внимания.
— Продолжай.
— Его подруга — они встречались со времен колледжа — умерла от рака около трех лет назад. Он приложил все силы, пытаясь помочь ей побороть это заболевание. И после ее смерти он объявил на это заболевание крестовый поход. Он писал статьи, информирующие об онкологии и разработке новых лекарств, и уделял особое внимание различным некоммерческим организациям, занимающимся профилактикой рака. Кроме того, несмотря на то, что в качестве репортера он зарабатывает не так уж много денег, на протяжении многих лет он делал все возможные пожертвования на выяснение различных причин, провоцирующих возникновение рака — как из его собственных денег, так и из семейных трестов: в основном в Американское Онкологическое Общество. Он также учредил небольшой благотворительный фонд и назвал его в честь своей покойной подруги. 
Озмиан махнул рукой. Добрые дела Гарримана его не интересовали.
— Почему ты упомянула, что именно эта  информация заслуживает особого внимания?
— Потому что только этот интерес позволяет говорить о возможности найти хоть какую-то почву для... воздействия. В случае крайней необходимости.
— Он что-нибудь еще написал о моей дочери?
— Нет. Все его последние статьи были посвящены последующим убийствам. Он выжимает из них все, что только возможно. 
Повисла тишина, в то время как Озмиан продолжал рассматривать городской пейзаж за окнами.
— Дальнейшие указания? — спросила Алвес-Ветторетто. 
Озмиан долго молчал, но затем глубоко вздохнул.
— Пока ничего, — сказал он. — Если эти новые убийства увлекли его целиком и полностью, возможно, он больше не будет публиковать ничего о моей Грейс. Это моя забота. Борьба с этой несанкционированной утечкой нашего запатентованного кода отнимает все мое время, и если этот парень больше не доставит хлопот, я бы предпочел не отвлекаться на него.
— Понятно. 
Повинуясь внезапному порыву, Озмиан впервые в жизни крутанулся на своем кресле.
— Но следи за ним. И за тем, что он пишет. Если понадобится, мы раздавим его, как таракана, коим он и является. В случае крайней  необходимости, разумеется. 
Алвес-Ветторетто кивнула.
— Как скажете.
Как только Озмиан снова отвернулся, он махнул рукой, отпуская Изабель. Дверь тихо открылась и закрылась. Но Озмиан едва ли услышал это — он смотрел на гавань, и его мысли были уже далеко.

22

Эдди Лопес припарковал патрульную машину на Четырнадцатой-Стрит-Вест, сообщил свое местонахождение диспетчеру и вместе со своим напарником Джаредом Хаммером вышел из машины. Двое детективов из отдела убийств потратили несколько секунд на то, чтобы осмотреть окрестности. Дом 355 по Четырнадцатой-Стрит-Вест был неприметным пятиэтажным кирпичным зданием, стоящим рядом с похоронным бюро. Квартиры в этом квартале неожиданно подорожали с момента, когда был облагорожен район Митпэкинг, однако он все еще был застроен небольшими старыми зданиями с квартирами, которые снимали не самые благополучные квартиранты. 
Пока Лопес изучал фасад, порыв холодного ветра подхватил старую газету и понес ее по улице прямо перед детективами. Солнце уже село, и на западе не осталось и следа от последних его лучей. Лопес вздрогнул. 
— С каждой минутой холодает, — заметил Хаммер. 
— Давай быстрее с этим покончим, — Лопес похлопал себя по карману куртки, проверяя свой значок, затем проверил наличие оружия и наручников. Взглянув на часы, он возвестил в рацию: 
— Прибытие в пять часов сорок шесть минут вечера. 
— Принято.
Лопес знал, что д’Агоста был приверженцем тщательного документирования, и он разозлится, если какие-то детали останутся неосвещенными. Он хотел, чтобы их отчет был у него на столе к семи тридцати — на все про все у них было менее двух часов. Прикинув, сколько времени потребуется на составление этого самого отчета, Лопес понял, что на весь допрос у них будет минут двадцать. За это время вряд ли можно было кого-то разговорить… 
Что ж, возможно, этого парня — Лешера — даже не будет дома. В пять сорок шесть 23 декабря, за два дня до Рождества он мог запросто отправиться по магазинам. Лопес надеялся, что так и будет, потому что это значило, что он сможет вернуться домой вовремя, совершив предрождественский шоппинг. 
Он подошел к домофону. Квартиры были пронумерованы, и напротив 5В значилась фамилия ЛЕШЕР. 
Детектив нажал на кнопку и стал ждать.
— Кто там? — раздался слабый голос. 
Значит, он дома. Очень плохо.  
— Мистер Теренс Лешер? 
— Да? 
— Детективы Лопес и Хаммер, полиция Нью-Йорка. Мы хотели бы подняться и задать вам пару вопросов. 
Не удосужившись даже ответить, Лешер разблокировал дверь. Лопес переглянулся с Хаммером и пожал плечами. Это было довольно странно: обыкновенно, после того, как они представлялись, следовала куча ненужных вопросов. 
Они стали подниматься по грязной лестнице. 
— И почему всегда подниматься приходится на верхний этаж? — буркнул Хаммер. — Почему они не могут жить где-нибудь пониже? 
Лопес ничего не ответил. Хаммер страдал избыточным весом и даже не пытался его сбросить. Лопес же был стройным и подтянутым и каждый день вставал в полшестого утра, чтобы успеть перед работой в спортзал. Несмотря на то, что в целом Хаммер был приятным напарником — спокойным и уравновешенным — Лопес иногда сожалел, что приходилось работать в паре с таким увальнем, потому что это замедляло работу. И к тому же он постоянно просил заехать за пончиками. Лопеса же, несмотря на подобный стереотип в отношении полицейских, туда было не затащить под страхом смерти. В этом они с напарником никогда не пришли бы к пониманию. 
Итак, детективы добрались до верхнего этажа. Здесь было две квартиры — одна напротив другой. Нужная им квартира 5В находилась в задней стороне здания. Детективы подошли к двери, и Лопес дал Хаммеру несколько мгновений на то, чтобы перевести дыхание. 
— Готов? — спросил он. 
— Ага. 
Лопес постучал в дверь.
— Мистер Лешер? Полиция. 
Тишина. 
Лопес постучал настойчивее. 
— Мистер Лешер, мы можем войти? Это полиция. У нас всего несколько вопросов, ничего серьезного.
— Полиция, — наконец, прозвучало из-за двери. — Зачем вы здесь? 
— Мы хотим задать вам несколько вопросов о вашей прежней работе в компании «Шарп и Гунд». 
Нет ответа. 
— Пожалуйста, откройте дверь, — продолжил Лопес. — Это не займет много времени. Обычный рабочий процесс…
Лопес услышал слабый металлический щелчок и сразу же опознал его как щелчок закрывающегося дробовика. 
— Ружье! — крикнул он и рухнул на пол, прежде чем громкий выстрел пробил в двери дыру. Но Хаммер оказался не настолько быстрым, поэтому заряд дроби угодил ему прямо в живот. Сила выстрела отбросила его назад, к противоположной стене, и он со вскриком повалился на пол. 
Подползая к своему напарнику, Лопес услышал, как второй выстрел изрешетил стену прямо над ним. Он подхватил Хаммера под руки и оттащил его с линии огня, за угол к лестничной площадке, одновременно извлекая из кармана рацию. 
— Офицер ранен! — прокричал он. — Огнестрельное ранение! Офицер ранен!
— Твою мать… — простонал Хаммер, зажимая руками рану. 
Кровь сочилась между его пальцами. Лопес склонился над напарником и вытащил свой «Глок», направив его на дверь. Он почти нажал на курок, но остановился. Стрелять вслепую в закрытую дверь неизвестной квартиры — это прямое нарушение ведомственных правил ведения операции. Но если ублюдок откроет дверь и решит выстрелить снова, Лопес был уверен, что спустит курок. 
Однако больше ничего не произошло. По ту сторону двери за двумя рваными отверстиями стояла полная тишина. 
До их слуха уже доносился вой сирен. 
— О, Боже… — застонал Хаммер, хватаясь за живот. На его белой рубашке расползлось огромное красное пятно.
— Держись, напарник, — произнес Лопес, зажимая его рану. — Просто держись, ладно? Помощь уже близко. 

23

Винсент д’Агоста стоял на углу Девятой Авеню, глядя на Четырнадцатую-Стрит. Перед ним разворачивался настоящий сумасшедший дом. Весь район был оцеплен, здание эвакуировано. На месте работала команда спецназа. Так же были задействованы два переговорщика, бронированный подъемник, робот, подразделение К-9, куча снайперов и вертолет, кружащий в небе. Кажется, что за полицейскими баррикадами собрались представители всех средств массовой информации города: блоггеры, телевизионщики, представители кабельного, газетчики — все! Стрелок все еще оставался в квартире. До сих пор не удалось заставить его выйти оттуда или хотя бы показаться в окне. Подъемник с бронированной кабиной маневрировал, пытаясь занять наилучшую позицию. Четверо парней находились на крыше. Они устанавливали специальные кевларовые коврики и сверлили в потолке отверстия, чтобы можно было опустить камеры внутрь квартиры. 
Д’Агоста координировал операцию по рации, чувствуя себя хореографом балетной труппы и отрабатывая несколько линий действия, каждая из которых могла завершить сложившееся противостояние. Рациональная часть его разума хотела взять преступника живым. Теперь из лица, вызывающего простой интерес, он превратился в подозреваемого номер один в деле об убийстве Кантуччи, и его смерть не принесла бы никакой пользы. С другой стороны, этот ублюдок стрелял в полицейского. Примитивный инстинкт д’Агосты диктовал ему немедленно убить эту сволочь. Хаммер находился в операционной — тяжелораненый. Он мог не выкарабкаться. 
Это катастрофа! Синглтон, конечно, получил желаемый «прорыв» в деле, хотя бы с этим все было в порядке, если в при таком раскладе о порядке все еще шла речь... Но кто мог предположить, что обычное задание обернется так ? Лейтенант задавался вопросом, насколько сильный дождь из дерьма обрушится на него после этого, но быстро отогнал подобные мысли. Сначала разберись с этим делом, а уж потом волнуйся о последствиях.  
Солнце село уже несколько часов назад, и теперь с Гудзона дул холодный порывистый ветер, завывая по Четырнадцатой-Стрит. Температура заметно упала, и холод пробирал д’Агосту до костей. 
Прерывая мрачные мысли лейтенанта, его рация вдруг ожила. Это был Карри.
— Переговорщик установил контакт. Канал 42. 
Д’Агоста настроил гарнитуру на нужный канал и прислушался. Переговорщик, говоря из-за пуленепробиваемого щита, пытался общаться со стрелком через дверь. Было трудно разобрать, что говорит Лешер, но переговорщик продолжал, и по его речам д’Агоста догадался, что Лешер был одним из тех антиправительственных типов, которые считали, что теракт 11 сентября был устроен Бушем, что резня в Нью-тауне была сфальсифицирована и что Федеральная Резервная система и кабала межгосударственных банкиров тайно управляли миром и состояли в сговоре с целью забрать у него оружие. По этим причинам он не признавал авторитета полиции. 
Переговорщик говорил спокойным голосом, словно занимался рутинной работой. Он пытался заставить стрелка положить оружие и выйти, обещал, что никто не причинит ему вреда. Слава Богу, парень прятался в квартире один, и у него не было заложников. 
Снайперы находились на позициях, но д’Агоста сопротивлялся порыву отдать им приказ стрелять на поражение. Лейтенант чувствовал, как вокруг него нарастает давление, которое вот-вот запустит цепочку событий, в результате которых Лешер будет убит. Это было бы очень легко, и никто бы и слова ему не сказал. Хаммер был бы отмщен. И все же… живым Лешер нужен был больше. 
Прошло еще десять минут. Переговорщик ни к чему не пришел: Лешер словно напился какого-то антипереговорного энергетика и был убежден, что, если он выйдет, то его тут же убьют. Он сказал переговорщику, что его не оставят в живых, потому что он знает слишком много. Он знал об их заговоре, знал их дьявольские планы, и именно поэтому, по его мнению, его намеревались казнить. 
Разговаривать с этим сукиным сыном не было никакого смысла. С каждой минутой д’Агоста все сильнее замерзал и терял терпение. Чем дольше это будет продолжаться, тем хуже он покажет себя как командир.
— Ну, хорошо, — произнес он, — уводите переговорщика. Приготовьтесь бросить через крышу светошумовую гранату, входим через дверь и окно одновременно. По моей команде. Я поднимаюсь. 
Он хотел быть непосредственно на месте действий, его не прельщала перспектива координировать операцию издалека. Он вошел в старое обветшалое здание, минуя команду спецназа, корпус К-9, тяжелые грузовики и бронированный подъемник. Этим ребятам очень нравятся их игрушки,  — подумал он с почти любовной снисходительностью, — поэтому они и берут их с собой при каждой возможности.  
Он поднялся по лестнице на четвертой этаж и остановился — на уровень ниже основного действа. Лейтенант убедился, что четверо парней на крыше осторожно и тихо проделали дыру в потолке квартиры, и туда можно было запросто бросить светошумовую гранату. Два штурмовых подразделения на пятом этаже заняли позиции и были готовы начать. 
— Итак, — проговорил д’Агоста в рацию, — приступаем. 
Через мгновение он услышал резкий взрыв гранаты, а затем двойной удар штурмовых подразделений — те бросились в квартиру одновременно, штурмуя ее с двух сторон. Внутри раздался выстрел, затем еще один, а затем… все закончилось. 
— Разоружен и задержан, — прозвучало по рации. 
Д’Агоста поднялся по лестнице, шагая сразу через две ступеньки, и вошел в квартиру. Лешер был там — на полу, в наручниках. Его удерживали сразу двое полицейских. Его квартира представляла собой захламленную маленькую вонючую дыру. Полицейские подняли его на ноги — хнычущего и рыдающего. Он был около пяти футов и трех дюймов ростом, худощавый, в прыщах и с козлиной бородкой. Из его плеча и живота текла кровь. 
И это  — Лешер?! 
— Он стрелял в нас, сэр, — отрапортовал один из офицеров группы захвата, — было принято решение открыть встречный огонь, чтобы разоружить его.
— Ясно, — отозвался д’Агоста, отойдя в сторону и пропуская медика, который должен был обработать огнестрельные раны. 
— Вы ранили меня! — пробормотал Лешер, и д’Агоста заметил, что он обмочился. 
Лейтенант осмотрел комнату. На стенах висели плакаты групп, играющих в стиле death-metal. В углу громоздилась целая свалка оружия, по квартире — тут и там — было расставлено около дюжины разобранных компьютеров и куча других электронных устройств неизвестного назначения. Все это казалось настолько комично-абсурдно-пугающим, как будто д’Агоста угодил в декорации какого-то авторского кино. Он совсем не ожидал увидеть что-то настолько  странное. Глядя на Лешера, волосы которого были набиты осыпавшейся штукатуркой и пылью, он видел перед собой лепечущего раненого сморчка — кровь на полу под ним уже начала собираться в лужу. Его тело било мелкой дрожью, он хныкал и плакал. Неужели это и есть тот парень, который с такой безжалостной точностью убил Кантуччи? Д’Агоста просто не мог в это поверить. Впрочем, этот мелкий ублюдок совсем недавно выстрелил из дробовика в полицейского! А затем пытался убить и других офицеров. 
— Больно… — слабо простонал Лешер, тут же потеряв сознание. 
— Везите его в Белльвью, — д’Агоста глубоко вздохнул и отвернулся. 
Как только состояние этой сволочи стабилизируется, он допросит его с особым пристрастием. Его раны были серьезными, но отнюдь не смертельными. Он придет в себя. Но не сегодня. Сегодня д’Агосте требовалось хоть немного поспать — а после его снова будет ждать бумажная работа, которая, казалось, никогда не заканчивается. 
Боже, как же у него болела голова! 

24

В пять часов утра 24 декабря, примерно за час до рассвета специальный агент Пендергаст появился в дверях квартиры 5В в доме 355 по Четырнадцатой-Стрит-Вест. Он обнаружил, что место преступления охраняется одним единственным полицейским, дремавшим в своем кресле — криминалисты уже закончили свою работу и покинули здание.
— Сожалею, что вынужден побеспокоить вас, — начал Пендергаст, когда мужчина вскочил на ноги, и сотовый телефон, который он держал в руке, упал на пол. 
— Простите, сэр, я… 
— Прошу вас, — успокаивающе бархатным голосом произнес Пендергаст, извлекая свой значок ФБР и демонстрируя его полицейскому. — Я просто хотел немного осмотреться. Если, конечно, вы не против. 
— Конечно, — пробормотал полицейский, — конечно, но… у вас есть разрешение? 
Его лицо слегка вытянулось, когда Пендергаст медленно отрицательно покачал головой. 
— В пять часов утра, мой дорогой друг, бывает крайне непросто получить чью-либо подпись. Однако если вы думаете, что по этому поводу вам следует позвонить лейтенанту д’Агосте, я, разумеется, вас пойму. 
— Нет, нет, это не обязательно, — поспешно отозвался полицейский. — Вы ведь… уже уполномочены вести это дело? 
— Разумеется. 
— Ну, тогда, я думаю, вы можете пройти. 
— Благодарю вас, мой добрый друг.
Пендергаст сорвал с двери ленту, опечатывавшую место преступления, сломал пломбу и проник в квартиру, после чего включил фонарь и закрыл за собой дверь. Он не хотел, чтобы его кто-либо беспокоил. 
Обведя лучом света жалкое пространство, повернувшись из стороны в сторону, он запомнил всю окружающую его обстановку. Он осветил каждый плакат, затем перешел к груде оружия, лежавшей на полу на куске грязного ковра, и, наконец, к куче компьютерного оборудования, плат, и старых ЭЛТ, ныне забрызганных кровью… Взгляд Пендергаста остановился на грубом верстаке, сделанном из бревна, верх которого был сильно обожжен и изрезан. Стена позади него была увешена инструментами. Он скользнул лучом по помятой кровати и кухонному уголку — неожиданно чистому — и вернулся туда, откуда начал осмотр. 
Теперь он двинулся к верстаку — тот привлек его внимание. Агент осмотрел его слева направо, изучая каждую деталь под пристальным лучом фонарика, иногда используя лупу и время от времени поднимая что-то ювелирным пинцетом. Заинтересовавшие его образцы он собирал в пробирку. Его бледное лицо, чуть освещенное фонариком, плавало в темноте, как бесплотный лик, а серебристые глаза таинственно сверкали. 
Он проводил осмотр около пятнадцати минут, пока вдруг не застыл. В углу, где грубый стол примыкал к стене, свет выхватил то, что оказалось двумя гранулами желтоватой соли. Первая, которую Пендергаст поднял тонкими пальцами и растер, оставила желтовато-белую пыль на его коже. Пендергаст принюхался к ней и, наконец, попробовал кончиком языка. Вторую гранулу он взял пинцетом и положил в небольшой пластиковый пакет, который тут же запечатал и убрал в карман пиджака. 
Удовлетворившись результатами, агент развернулся и покинул квартиру. Дежурный полицейский встретил его, поднявшись со своего места и вытянувшись по стойке смирно. Пендергаст тепло обратился к нему. 
— Благодарю за вашу помощь, офицер, и за ваше внимание к обязанностям. Я обязательно сообщу об этом лейтенанту, когда встречусь с ним. 
После этого он скользнул вниз по лестнице — тихо и плавно, словно кот. 

25

Примерно через двенадцать часов после того, как Пендергаст покинул квартиру Лешера, Брайс Гарриман беспокойно метался по своей однокомнатной квартире на углу Семьдесят Второй и Мэдисон. Квартира располагалась в переоборудованном довоенном здании и благодаря перестройке обрела весьма странную планировку, которая представляла собой полный круг: из гостиной можно было попасть в кухню, оттуда войти в душевую комнату через одну ее дверь, и выйти в спальню уже через ванную, а далее — через небольшой коридор со встроенными шкафами — можно было снова попасть в гостиную. 
Здание отличалось высокими потолками и шикарным вестибюлем, круглосуточно обслуживаемым швейцарами, но рента за квартиру была сравнительно небольшой, так как она была оформлена на тетю Гарримана. Когда она умрет — что, скорее всего, случится в ближайшее время — ему придется съехать и найти что-то под стать его зарплате. И это было еще одним примером того, что удача окончательно отвернулась от семейства Гарриман. 
Квартира была обставлена в эклектическом стиле и в основном состояла из вещей и предметов искусства, оставленных ему пожилыми родственниками — ныне ушедшими. Многие из этих предметов представляли определенную ценность как антиквариат. Единственным новшеством во всей квартире помимо кухонной техники был ноутбук, стоявший на столе эпохи Королевы Анны с ножками кабриоль, который был сделан из резного бразильского клена и когда-то принадлежал его двоюродному дедушке Дэвидсону — вот уже десять лет как почившему. 
Приблизившись к столу, Гарриман остановился. Кроме ноутбука со светящимся экраном, на нем лежали три стопки бумаг — по одной стопке на каждое убийство. Все листы были покрыты записками, заметками, невнятными каракулями, грубыми диаграммами и вопросительными знаками. Несколько минут Гарриман беспокойно перебирал их, а затем снова принялся расхаживать из стороны в сторону. 
Профессиональное беспокойство, которое встрепенулось внутри него во время беседы с Изольдой Озмиан, но после поутихло, теперь пробудилось вновь. Он знал — точно знал — в какую сенсацию могут вылиться эти убийства, но у него возникли трудности, связанные с их освещением. Одна из трудностей заключалась в том, что его источники среди полицейских не были настолько уж хороши и не очень стремились ему помогать. Его прежний враг и коллега Смитбек был мастером, умевшим найти правильный подход к полицейским. Он покупал им выпивку, умасливал их и буквально вытаскивал из них все необходимое. Гарриман же — хотя он и не хотел этого признавать — не обладал такими способностями. Возможно, дело было в его более строгом воспитании, в годах, проведенных в Чоат-Розмари-Холл и в Дартмуте. Он рос среди владельцев яхт-клубов, в череде непрекращающихся вечеринок и светских бесед высшего общества, поэтому не мог так запросто вести непринужденные беседы с копами. И они это чувствовали. И как результат — страдали его статьи. 
Но было и еще одно значительное затруднение. Даже если бы он слыл закадычным другом каждого нью-йоркского копа, Гарриман не был уверен, что это помогло бы ему в этот раз. Потому что все выглядело так, как будто полиция настолько же запуталась в этих убийствах, насколько и он сам. Среди копов циркулировало около десятка различных теорий: один убийца, двое убийц, трое убийц, убийца-подражатель, убийца-одиночка, убийца-одиночка, притворяющийся подражателем. Теория дня гласила, что дочурка Озмиана была убита одним маньяком, а обезглавлена уже кем-то другим, и этот другой продолжил череду своих злодеяний с отрезанием голов. Копы не могли точно сказать, почему они считали, что второе и третье убийства связаны, но из того, что Гарриман смог откопать, было ясно, что modus operandi в этих случаях выглядел одинаковым.
Поэтому после интервью с Изольдой Озмиан он постучался во все двери и побывал на всех местах преступления, собрав лучшие свидетельства, какие только смог раздобыть. За два дня до этого на пресс-конференции он привлек к себе всеобщее внимание. Последнее, что тогда ему осталось сделать, это повесить над собой неоновую табличку со своим именем. Однако он не обманывал себя: видимость сама по себе не помогала продавать газеты, да и найденные им новые свидетельства были основаны на косвенных предположениях и подкреплены весьма скудными фактами и уликами. 
Он сделал еще пару кругов по квартире и снова остановился в гостиной. Экран ноутбука все еще мерцал, текстовый файл был открыт и на нем мигал курсор, напоминающий насмешливо поднятый средний палец. Гарриман осмотрелся. Три стены были завешены наполовину выцветшими масляными полотнами, акварелями и эскизами, которые он унаследовал. Четвертая же стена была занята фотографиями его умершей девушки Шеннон и несколькими почетными грамотами и наградами, которых он удостоился за свою работу в освещении исследований в области лечения рака. Самая важная для него награда была получена от фонда Шеннон Круа — фонда, который он сам основал и назвал ее именем, чтобы собирать деньги на медицинские исследования рака матки. В этом ему помогла «Пост», которая время от времени занималась благотворительностью и освещала ее серией статей. Фонд был довольно скромным и собрал всего несколько миллионов долларов. Фото Гарримана висело там на доске почета. Он ничего не мог сделать, чтобы вернуть Шеннон, но он делал все возможное, чтобы ее смерть не была совершенно напрасной.
Вздохнув, он заставил себя сесть за стол и снова пересмотреть три стопки бумаг. Это было чертовски странно — три обезглавливания, все совершены в одном регионе в течение двух недель, но без четкой связи между собой. Были убиты три человека из разных слоев общества, разных возрастов, профессий и привычек. В них различалось… все. Это было безумие! 
Если б только я смог найти что-то общее,  — размышлял он. Вдруг, это стало бы чем-то значимым? Не три отдельные истории, а одна. Одна огромная  история… сенсация. Если б он только смог найти одну общую нить, проходящую через все три убийства — через эти три стопки бумаг… черт, это могло бы стать историей всей его жизни.
Он откинулся на спинку кресла. Возможно, ему следует снова отправиться в участок, попытаться получить дополнительную информацию о перестрелке, произошедшей накануне вечером. Там ведь был задействован спецназ! Гарриман знал, что это связано с человеком, которого подозревали в убийстве Кантуччи. Но больше он ничего не смог выяснить.
Он не купился на все эти теории о подражателях и нескольких убийцах — он нутром чуял, что здесь работал всего один маньяк. И, если так, то между этими случаями должно было  быть что-то общее, помимо обезглавливаний — общая мотивация. Но какая? В конце концов, головы отрезали не кому попало, а трем отвратительным богатым ублюдкам, причем таким, которые никогда бы в жизни не встретились, и которые… 
И тут он замер. Три отвратительных богатых ублюдка . Может ли это быть оно… то самое ? 
В конце концов, может быть, и не во всем эти три жертвы настолько уж отличались. Это казалось таким простым. Таким очевидным. Три богатых куска дерьма, которые — по мнению убийцы — заслуживали смерти. Чем больше он думал об этом, тем больше смысла это обретало. Это был идеальный смысл.  
На самом деле, пока это была всего лишь голая теория, но она — в отличие от полицейских догадок — действительно содержала в себе зерно истины. 
Он почувствовал, как по его позвоночнику пробежала покалывающая волна, какую он ощущал только в тех случаях, когда нападал на что-то действительно сто  ящее. 
Но с этим нужно было быть очень осторожным. Крайне  осторожным. Это была только лишь теория. А он не хотел повторить историю фон Мэнка, которая случилась несколько лет назад — с тем сумасшедшим ученым, который предсказывал разрушение Нью-Йорка от огня. Та история сыграла с ним злую шутку. Нет, если он действительно нашел что-то заслуживающее внимания, это должно было перерасти в статью, подкрепленную твердыми отчетами, фактами и доказательствами. 
Медленно и вдумчиво он просмотрел первую стопку листов, затем вторую и, наконец, третью, напряженно думая и ища промахи в своей теории. У него было три человека с чертовски плохим характером. Озмиан — богатенькая дочурка и тусовщица, Кантуччи — знаменитый адвокат мафии, нечистый на руку и Богачев — поставщик оружия, да и в целом настоящий мерзавец. Но… оказалось, что у Грейс Озмиан был жуткий секрет. И Гарриман готов был поспорить, что те двое других тоже прятали в своих шкафах какие-то жуткие скелеты из прошлого. Разумеется, прятали, как же иначе! Они были не просто низкосортными отморозками — каждый из них, должно быть, совершил в своей жизни проступок, не менее ужасный, чем Грейс Озмиан, и не понесли за это никакого наказания. Сама природа их деятельности делала это обстоятельство почти неизбежным. Чем больше Гарриман думал об этом, чем больше изучал улики, тем больше уверялся, что напал на верный след. Это казалось таким простым и очевидным! И это  все время находилось прямо под его носом! 
Гарриман начал снова расхаживать по своей квартире, но теперь он двигался по-другому: он был взволнован и вдохновлен. Никто  не додумался до этого! Полиция понятия не имеет, в какую сторону копать. Но чем больше он изучал свое открытие под всеми возможными ракурсами, тем больше убеждался… нет, был уверен , что оказался прав. 
Он вернулся обратно в гостиную, сел за стол и подтянул к себе ноутбук. Некоторое время он сидел неподвижно, собираясь мыслями. И затем начал печатать — сначала медленно, затем все быстрее, быстрее и быстрее, пока набираемые им символы под покровом снежной ночи не начали сливаться в связную речь. 
Это будет Рождественская история, которую никто никогда не забудет! 

26

ПАЛАЧ РАСКРЫЛ СВОЮ ТАЙНУ 
Убийства с обезглавливаниями взаимосвязаны 
Брайс Гарриман, Нью-Йорк пост — 25 декабря.
Вот уже почти две недели Нью-Йорк охвачен небывалым страхом. Три человека были жестоко убиты, а их головы отрезал и унес с собой неизвестный преступник… или преступники. Сопутствующими жертвами этих ужасных злодеяний стало еще шестеро охранников: оказавшись на пути убийцы, они также встретили насильственную смерть. 
Департамент полиции Нью-Йорка находится в тупике. Они признают, что даже не знают, проделал ли это все один убийца, или два — или даже три. Они так и не смогли определить мотивы. У них нет серьезных подозреваемых. Следствие отчаянно ищет связь между главными жертвами — хоть какую-нибудь связь! — но безрезультатно.  
Но разве это не тот самый классический случай, когда люди не видят леса за деревьями? Эксклюзивный обзор доказательств и улик «Пост» покажет связь и очевидный мотив, который полиция так и не удосужилась обнаружить.  
Для своего анализа «Пост» приведет некоторые доказательства и факты касательно основных жертв.  
Первая жертва: Грейс Озмиан, двадцатитрехлетняя светская львица, не имевшая каких-либо особых устремлений, кроме как тратить деньги отца, употреблять наркотики и вести паразитический образ жизни. Она даже не явилась в суд, чтобы получить всего лишь небольшую оплеуху за то, что сбила насмерть восьмилетнего мальчика и скрылась с места преступления, управляя автомобилем в состоянии алкогольного опьянения.  
Вторая жертва: Марк Кантуччи, выходец из Аризоны, адвокат мафии, 65 лет, который зарабатывал миллионы долларов, защищая самых известных криминальных боссов Нью-Джерси, человек, который выиграл каждый крупный судебный процесс, проводимый над его подопечными — начиная от хищений и вымогательств до рэкета и убийств.  
Третья жертва: Виктор Богачев, русский олигарх, 51 год, сколотивший свое состояние перепродажей через Китай снятого с вооружения ядерного оружия. Покинув свою родину, он поселился в обширном имении Хэмптонс, где быстро втянулся в судебные тяжбы за неуплату налогов, долги сотрудникам и опасное вождение в обход всех существующих правил дорожного движения.  
Может ли хоть кто-нибудь, взглянув на этих трех «жертв», утверждать, что между ними нет ничего общего? Данный анализ «Пост» указывает на весьма очевидную общность: у всех троих напрочь отсутствовали моральные ценности.  
Все три «жертвы» были чрезвычайно богаты, вопиюще коррумпированы и целиком и полностью заслуживали осуждения. Не обязательно быть экспертом в криминалистическом профилировании, чтобы найти нить, которая объединяла бы всех троих: они не представляли никакой ценности. С их смертью мир стал только лучше. Они являли собой воплощение всего самого наихудшего в роде человеческом.  
Итак, каким же мотивом надо руководствоваться, чтобы убить трех людей такого сорта? Теперь это кажется очевидным. Эти убийства вполне могут быть работой человека, который взял на себя роль судьи, присяжных и палача одновременно. Убийца  — в чьем безумии не возникает сомнений  — мог придерживаться радикальных религиозных взглядов или быть своего рода моральным абсолютистом, который выбирает своих жертв именно потому, что они олицетворяют собой самые извращенные и порочные аспекты нашего современного мира. А какое место может быть самым подходящим для поиска олицетворений всего наихудшего, чем прослойка богачей Нью-Йорка? И какое еще место может быть самым подходящим для осуществления подобной мести? Той самой, что буквально превратила Готэм в Город Бесконечной Ночи… 
Если рассматривать обстоятельства смерти всех трех жертв, можно сказать, что все они были убиты различными способами. Совпадала одна существенная деталь: они были обезглавлены. Отсечение головы — самое древнее и чистое наказание. Палач поражает своих жертв мечом праведности, косой Божьего гнева и обрекает их души на вечные муки.  
Какой же вывод Нью-Йорк может сделать из этих убийств? Возможно, таким способом Палач желает преподать городу урок. Убийства — это предупреждение, как для Нью-Йорка, так и для всей страны. И предупреждение это состоит из двух частей. Первая вытекает из образа жизни жертв и говорит: «богачи, вернитесь на путь истинный, пока не стало слишком поздно». Вторая заключается, очевидно, в том, как именно Палач выбирает своих жертв. Ими становятся самые неуязвимые, защищенные и охраняемые представители общества. И эта часть предупреждения гласит: «Никто не в безопасности». 

27

Д'Агоста никогда не любил больницы. И дело было не в простой брезгливой неприязни, свойственной некоторым людям. Дело было в том, что, стоило ему войти в госпиталь — со всеми его отполированными поверхностями, флуоресцентными лампами, суетой, звуками и воздухом, наполненным запахами дезинфицирующих средств и плохой еды — он тут же и сам начинал чувствовать себя больным, его физическое состояние по необъяснимой причине существенно ухудшалось.
Особенно неприятно оказалось приходить сюда в пять утра в Рождество, чтобы допросить сумасшедшего ублюдка, стрелявшего в полицейских. Этот день д’Агоста мечтал провести в компании жены и друзей, но явно не этого спятившего заморыша.
В какой-то степени Лора, надо думать, понимала его. В конце концов, она ведь была капитаном Департамента полиции Нью-Йорка и прекрасно представляла себя, как важно вовремя выполнить свои служебные обязанности. Однако… как женщина, она не могла сдержать обиду на то, что муж снова вынужден был отправиться на работу посреди ночи, после чего — она знала — по возвращении домой он будет совершенно выжат, сможет лишь рухнуть и заснуть, чтобы вскоре снова вскочить и уйти. Это повторялось снова и снова, и Рождественское утро не стало исключением. Д’Агоста не смог задержаться даже на кофе и провести с женой некоторое время за душевным разговором. Даже этого Лора не могла от него получить. Она знала, что несколько подарков, которые он приготовил ей, были куплены впопыхах и почти нехотя — это проклятое расследование отнимало у д’Агосты все душевные силы.
Он нашел Лешера в палате специального закрытого крыла Белльвью, где его охраняло четверо полицейских, и поблизости все время дежурила медсестра. Огнестрельные раны, полученные этим психопатом, оказались серьезными, и врачам потребовалось более двадцати четырех часов на то, чтобы в достаточной мере стабилизировать его состояние для допроса. Однако прогнозы были воодушевляющие: доктора были уверены, что он встанет на ноги. Что до сотрудника д’Агосты — Хаммера — то с ним дела обстояли не так хорошо. Он все еще находился в отделении интенсивной терапии и пытался бороться за свою жизнь.
Ранение ослабило Лешера, но, похоже, не выбило из него все дерьмо. В течение последних пятнадцати минут на все вопросы, которые задал ему д’Агоста — независимо от того, насколько обыденными они были — ответы неуклонно сводились к химическим следам инверсии самолетов, убийству Кеннеди и проекту MK-Ultra. Этот парень оказался чертовым крепким орешком. В то же время, у него не оказалось алиби на время убийства Кантуччи. Давая показания, он несколько раз противоречил сам себе, пытаясь рассказать о своем местонахождении и действиях в ночь убийства и предшествующий ему день. Д'Агоста был почти уверен — Лешер лжет, но при этом… он был настолько безумен, что трудно было представить, будто он способен совершить изощренное преднамеренное убийство. Был он техником или нет — уже не играло такой роли, ведь его разума просто не хватило бы, чтобы так четко все просчитать в доме Кантуччи.
Вдобавок ко всему, Пендергаст в очередной раз исчез и не отвечал на СМС, электронные письма и телефонные звонки.
— Давайте еще раз повторим, — упорствовал д’Агоста. — Вы утверждаете, что 18 декабря вы провели весь день у себя дома, сидя в Интернете, и ваша история браузера может это подтвердить.
— Я же сказал тебе, чувак, что я…
Перебив его, д’Агоста продолжил:
— Что ж, мы просмотрели вашу интернет-историю за тот день: вся она оказалась удалена. Теперь расскажите, зачем вы ее удалили? 
Лешер кашлянул и поморщился.
— Я очень стараюсь сохранить в тайне мою историю посещений, потому что вы, люди из правительства…
— Но вы же сказали, что интернет-история, цитирую: «докажет, что я был в сети весь день и всю ночь». 
— И она доказала бы это! Если бы правительственные дроны, цифровая слежка и считыватели мозговых волн не вынудили меня принять крайние меры для обеспечения моей безопасности… 
— Лейтенант, — сказала медсестра, — я предупреждала, чтобы вы не волновали пациента. Он еще очень слаб. Если вы будете давить на него и дальше, я буду вынуждена просить вас закончить допрос. 
Позади себя д'Агоста услышал какой-то бормотание и обернулся, обнаружив у двери Пендергаста, предъявляющего свои документы, чтобы войти в палату. В конце концов, проигнорировав замечание медсестры, лейтенант снова обратился к Лешеру.
— Значит, ваше алиби не является алиби  как таковым. Может быть, есть кто-нибудь в здании, кто мог бы подтвердить, что вы весь день провели дома?
— Конечно. 
Пендергаст вошел в комнату.
— И кто же?
— Ваши люди.
— Как это?
— Вы следили за мной месяцами, фиксируя каждый мой шаг. Вы же знаете , что я не убивал Кантуччи! 
Д'Агоста сокрушенно покачал головой и повернулся к Пендергасту.
— Вы хотите что-нибудь еще спросить у этого кретина?
— Не особенно. Но позвольте мне спросить вас, Винсент: вы получили результаты анализа крови мистера Лешера?
— Конечно.
— И он показал положительный результат на гидрохлорид метамфетамина?
— Да, черт возьми. Он был под «кайфом».
— Я так и думал. Вы не против выйти в коридор? 
Без слов д'Агоста покинул палату вслед за агентом.
— Мне не нужно задавать никаких вопросов, — сказал Пендергаст, — потому что я знаю, что этот парень не причастен к убийству Кантуччи.
— И откуда вы это знаете?
— Я обнаружил в его квартире следы метамфетамина. Крупные желтые песчинки, напоминающие кристаллы соли, я сразу же опознал его как особый «сорт» — вы же знаете, что мет, различается своей кристаллической структурой, цветом и консистенцией. Быстрый поиск показал, что УБН отслеживало партию мета именно этого конкретного сорта. Готовилась облава, и этот продукт продавался в определенном ночном клубе. Поэтому один из моих коллег устроил мне просмотр видеозаписей, которые УБН сделало на входе и выходе из ночного клуба. Лешер действительно был замечен входящим в этот ночной клуб, после чего сорок пять минут спустя, он из него вышел, естественно совершив покупку... и все это произошло в тот самый отрезок времени, когда был убит Кантуччи. 
Сначала ошеломленный д'Агоста непонимающе уставился на агента, но, в конце концов, рассмеялся и покачал головой.
— Черт побери. Это не Боуг, это не Ингмар, это не Лешер — каждый сто  ящий подозреваемый сорвался с крючка ко всем чертям. Мне кажется, что я пытаюсь закатить шар дерьма на бесконечную гору.
— Мой дорогой Винсент, без сомнения, Сизиф вами гордится. 
Когда они вышли из Белльвью, на пешеходном переходе был припаркован большой фургон «Нью-Йорк Пост», производящий утреннюю доставку очередного номера, и, как только они обошли его, водитель бросил на тротуар прямо перед ними толстую пачку газет, чей заголовок буквально кричал: 
«ПАЛАЧ РАСКРЫЛ СВОЮ ТАЙНУ!!»

28

— Такое  происходит впервые, — заметил Синглтон, как только д’Агоста и капитан вышли из здания штаб-квартиры и направились к мэрии, находящейся в нескольких минутах ходьбы от Департамента полиции. Стояло солнечное, очень холодное утро, температура составляла порядка двенадцати градусов мороза. Снег пока не выпал, и улицы напоминали коридоры замерзшего солнечного света. 
Внутри д'Агосты нарастало чувство страха. Его никогда прежде не вызывали в мэрию, не говоря уже о том, что сейчас он направлялся туда вместе с капитаном.
— Есть какие-нибудь соображения, что нас ждет? — спросил он. 
Синглтон кашлянул, прочищая горло: 
— Послушай, то, что происходит — нехорошо. Это даже не плохо. Это ужасно . Обычно мэр излагает свою волю и получает информацию через комиссариат. Как я уже сказал, такое  происходит впервые. Ты видел его взгляд после пресс-конференции? 
Без дальнейших обсуждений они пересекли парк Сити-Холла и вошли в роскошную неоклассическую ротонду самой мэрии. Одетый в серую форму лакей, ожидавший их прибытия, провел их через пост службы охраны, после чего они поднялись по лестнице, миновали громадный и устрашающий мраморный зал, облицованный темными панелями, и подошли к двойным дверям. Через внешний офис их провели прямо в личный кабинет мэра. 
Им даже не пришлось ждать, и для д’Агосты это стало худшим предзнаменованием из всех. 
Мэр стоял у стола. Перед ним лежали два аккуратно сложенных экземпляра «Пост»: вчерашний, с большой статьей Гарримана, и рядом с ним изданный этим утром — с еще одним «произведением» того же автора. 
Мэр не предложил им присесть, да и сам остался стоять. Руку для рукопожатия он им тоже не протянул.
— Итак, приступим, — заговорил он своим низким раскатистым голосом. — На меня со всех сторон оказывают давление. Вы сказали, что прорабатываете главных подозреваемых. Мне нужно знать, что на данный момент у нас есть — так сказать, хочу узнать последние подробности. 
Ранее Синглтон уже сообщил, что д’Агоста — как командующий убойного отдела — собирается провести ряд допросов. А именно все  возможные допросы. Если уж мэр не обратился непосредственно к Синглтону, то д’Агоста сам решил начать.
— Мэр де’Лилло, благодарю вас за беспокойство…
— Прекратите нести бред и расскажите мне, наконец, то, что я хочу услышать. 
Д'Агоста глубоко вздохнул.
— Просто... — Он решил больше не юлить. — Честно говоря, особых новостей нет. Вначале у нас было несколько подозреваемых, причем некоторые из них выглядели весьма многообещающими, но ни один из них не подтвердился. Это досадно.
— Наконец-то  внятная речь. Продолжайте.
— В первом убийстве у нас были причины подозревать отца ребенка, которого жертва сбила год назад, после чего скрылась с места преступления. Но у него железное алиби. Во втором убийстве мы были уверены, что подозреваемый как-то связан с системой безопасности, установленной в доме жертвы. На самом деле, мы до сих пор в этом уверены, но три наиболее вероятных подозреваемых не подтвердились.
— А что насчет этого парня, Лешера, который стрелял в одного из ваших полицейских?
— У него алиби.
— Какое?
— В тот же период времени, когда было совершено убийство, он попал на видеозапись УБН, покупая наркотики.
— Господи. А что с третьим случаем?
— Лаборатории все еще обрабатывают улики. Мы нашли лодку, которую использовал убийца. Выяснилось, что он ее украл. Но это, скорее всего ни к чему не приведет. Никаких улик не было найдено ни в лодке, ни в гавани, откуда она была украдена. Однако мы обнаружили четкий след ноги убийцы тринадцатого размера.
— Что еще? 
Д'Агоста колебался.
— Что касается конкретных подозреваемых, то на данный момент их у нас нет.
— И это все ? Один чертов след? Это все, что вы можете мне рассказать?
— Да, сэр.
— А ФБР? У них что-нибудь есть? Возможно, они что-то скрывают от вас? 
— Нет. Мы поддерживаем с ФБР тесную связь. Они находятся в таком же тупике, как и мы.
— Что насчет Отдела поведенческого анализа ФБР и психологов, которые должны были изучить мотивацию убийцы и составить его профиль? Есть хоть какие-то результаты?
— Еще нет. Разумеется, мы направили им все необходимые материалы, но, как правило, для получения подобных заключений требуется несколько недель. Однако мы присвоили нашему запросу максимальную степень важности и надеемся уже через пару дней получить ответ.
— Пару дней? Господи! 
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы заполучить его как можно раньше. 
Мэр схватил вчерашний экземпляр «Пост» и взмахнул им.
— Что скажете об этом? А точнее, о статье Гарримана? Почему вы сами не установили эту связь? Почему, чтобы придумать надежную версию, вам потребовался проклятый репортер? 
— Сейчас мы тщательно ее проверяем.
— Проверяете ее. Проверяете!  У меня три трупа. Три безголовых трупа. Три богатых, знаменитых, безголовых трупа. И у меня есть еще полицейский, подключенный к системе жизнеобеспечения. Мне не нужно рассказывать вам под каким давлением я из-за всего этого нахожусь!
— Господин мэр, нет никаких убедительных доказательств, подтверждающих теорию Гарримана, это всего лишь предположение, но мы рассматриваем эту версию — так же, как рассматриваем и многие другие. 
Мэр с отвращением отбросил газету на стол.
— Эта теория о том, что у нас завелся какой-то психопат, который объявил крестовый поход на нечестивых и карает и — она действительно многих тронула за душу и нашла глубокий отклик. Да вы и так это знаете, верно? Многие жители этого города — влиятельные жители — нервничают. Но есть и другие, которые восхищаются убийцей, воспринимая его, как своего рода серийного Робина-Гуда-Палача. Мы не можем допустить наличие подобной угрозы для общества. Это не Кеокук или Покателло: это Нью-Йорк, где все мы существуем в гармонии и наслаждаемся самым низким уровнем преступности по сравнению с другими крупными городами Америки. И я не позволю этому измениться, только не на моем сроке. Вы меня слышали? Не на моем сроке! 
— Да сэр.
— Вы что издеваетесь? Сорок детективов, сотни рядовых полицейских — и всего лишь один отпечаток! Если я не увижу немедленного прогресса, то вы мне за это поплатитесь, лейтенант. Как и вы , капитан, — он ударил по столу массивной, испещренной венами рукой, буквально испепеляя взглядом присутствующих. — Вот увидите, черт возьми.
— Господин мэр, я вам обещаю, что мы сделаем все возможное. 
Мэр глубоко вздохнул, от чего его массивное тело стало еще немного больше, после чего он резко выдохнул.
— Теперь уходите, — прорычал он, — и дай вам Бог найти что-то получше этого чертова следа!

29

Когда Алвес-Ветторетто вошла в обитель своего босса на верхнем этаже башни «ДиджиФлуд», Антон Озмиан сидел за своим столом и что-то яростно печатал на ноутбуке. Он поднял глаза, не прекращая работу, посмотрел на нее сквозь очки в металлической оправе и почти незаметно кивнул. Она присела на одно из хромированных кресел и приготовилась ждать. Стук клавиш продолжался на протяжении еще примерно пяти минут — то ускоряясь, то замедляясь. Затем Озмиан отодвинул от себя ноутбук, положил локти на черную гранитную столешницу и посмотрел на своего адъютанта.
— Поглощение «SecureSQL»? — спросила Алвес-Ветторетто. 
Озмиан кивнул, массируя виски, посеребренные сединой.
— Просто нужно было убедиться, что ядовитая пилюля на месте. 
Она кивнула. Озмиан наслаждался враждебными поглощениями почти так же, как увольнением своих непутевых сотрудников. 
Теперь Озмиан вышел из-за стола и сел на соседнее хромированное кресло с кожаной обивкой. Его высокое стройное тело казалось натянутым, как тетива лука, и Алвес-Ветторетто могла догадаться, почему. 
Озмиан указал на заголовок Рождественского экземпляра «Пост», который лежал на столе между ними: 
— Полагаю, ты это видела, — сказал он.
— Видела.
Озмиан поднял газету, и лицо его исказилось в гримасе неприкрытого отвращения — будто в руках его была не бумага, а, как минимум, куча собачьего дерьма. Открыв третью страницу, он процитировал, и голос его почти срывался от едва контролируемого гнева:
— «Грейс Озмиан, двадцатитрехлетняя светская львица, не имевшая каких-либо особых устремлений, кроме как тратить деньги отца, употреблять наркотики и вести паразитический образ жизни. Она даже не явилась в суд, чтобы получить всего лишь небольшую оплеуху за то, что сбила насмерть восьмилетнего мальчика и скрылась с места преступления, управляя автомобилем в состоянии алкогольного опьянения».
Внезапным яростным жестом он разорвал выпуск на две части, затем на четыре, и, в конце концов, пренебрежительно бросил его на пол.
— Видимо, Гарриман просто не может это оставить. Я дал ему шанс заткнуться и двигаться дальше. Но чертов ублюдок продолжает позорить мою фамилию и подрывать доброе имя моей дочери. Что ж, больше ему шансов не выпадет.
— Отлично.
— Ты же понимаешь, о чем я говорю, верно? Пришло время прихлопнуть его — прихлопнуть мухобойкой, как комара. Я хочу, чтобы это  стало последней грязью, которую этот проходимец писал о моей дочери.
— Понимаю. 
Озмиан взглянул на своего заместителя.
— Понимаешь? Я говорю о том, чтобы не просто напугать его. Я хочу, чтобы его уничтожили.
— Я об этом позабочусь.
Ее тонкие губы немного дернулись, что можно было принять за улыбку.
— Я полагаю, что мы в последний раз говорим об этой проблеме, и ты примешь надлежащие меры, — вкрадчиво произнес Озмиан.
— Конечно.
— И что же это будет? 
— Для этого случая у меня припасено нечто довольно изысканное. Это не только поможет достичь желаемого, но и сделает это с иронией. Я думаю, вы оцените. 
— Я знал, что могу рассчитывать на тебя, Изабель. Расскажи мне детали. 
Алвес-Ветторетто начала объяснять, и Озмиан откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к ее спокойному, четкому голосу, излагающему весьма прелестный план. По мере того, как она продолжала, улыбка все сильнее озаряла его лицо — только на этот раз она была искренней и задержалась надолго.

30

Брайс Гарриман начал подниматься по ступенькам ко входу в здание «Нью-Йорк Пост», но остановился. За последние несколько лет он проделывал эти шаги, наверное, тысячи раз. Однако сегодня утром все было иначе. Сегодня утром, в День Подарков, его вызвали в офис редактора Пола Петовски на внеплановую встречу. 
Это было весьма необычно. Петовски не любил встречи — он предпочитал стоять посреди отдела новостей и выкрикивать команды, молниеносно распределяя задания, сопутствующую и поисковую журналистскую работу, как конфетти, между окружавшими его сотрудниками. По опыту Гарримана, людей вызывали в офис Петовски по одной из двух возможных причин — устроить этому человеку разнос или попросту уволить его. 
Он преодолел последние ступени и прошел через вращающуюся дверь в вестибюль. Уже не в первый раз со вчерашнего дня он чувствовал неуверенность в себе и в своей статье — и в теории, которую заложил в ее основу. О, само собой, как и полагалось, статья перед публикацией была верифицирована и одобрена, но до него дошли слухи, что она вызвала бурную реакцию . Но какую именно? Неужели ее отозвали? Или наоборот? Он вошел в лифт, болезненно сглотнул и нажал на кнопку девятого этажа. 
Когда он вошел в отдел новостей, ему показалось, что вокруг него сгустилась нетипичная тишина. Для Гарримана она несла в себе зловещий подтекст: за ним наблюдали, к нему прислушивались — как будто даже стены замерли в ожидании чего-то очень плохого. 
Господи, неужели я умудрился так сильно облажаться?  
Его теория казалась такой разумной, такой правильной… но он ведь и раньше ошибался. Если его вышибут из «Пост», ему придется покинуть город… конечно, если он и дальше собирался работать в журналистской сфере. А учитывая нынешнее состояние печатных изданий, которые повсеместно теряли тиражи и то и дело сокращали то штат, то расходы, найти новое хлебное место будет чертовски сложно — даже с его репутацией. Ему повезет, если удастся найти место в газетенке, освещающей собачьи бега в Дубьюке. 
Офис Петовски находился в задней части огромного помещения. Дверь была закрыта, жалюзи на окнах были опущены — еще один недобрый знак. Пока он прокладывал себе путь между столами, обходя работающих журналистов, которые имитировали бурную деятельность, он невольно чувствовал, что каждый из них оборачивается и смотрит на него. Он взглянул на часы: десять. 
Гарриман подошел к двери и неуверенно постучал. 
— Да? — послышался грубый голос Петовски. 
— Это Брайс, — сказал Гарриман, прилагая все возможные усилия, чтобы не позволить голосу сорваться на предательский писк. 
— Заходи. 
Повернув ручку, Гарриман открыл дверь, шагнул в кабинет и сразу же остановился. Ему потребовалась пара секунд, чтобы осознать, на что именно  он смотрит. Небольшой офис был заполнен людьми — здесь был не только Петовски, но и его непосредственный руководитель, заместитель главного редактора; ее босс, исполнительный редактор и даже Уиллис Бивертон — самый старый из издателей собственной персоной. Увидев Гарримана, они тут же разразились аплодисментами. 
Он слушал эти овации, словно во сне. Гарриман ощущал, что кто-то пожимает ему руку, похлопывает его по спине… 
— Блестящая работа, сынок! — прошелестел издатель Бивертон, окатив его сигаретным дыханием. — Совершенно блестящая!
— Ты в одиночку вдвое увеличил объем наших продаж! — воскликнул Петовски. Его привычно хмурый взгляд сейчас излучал одобрение, подкрепленное скупой улыбкой. — Это был самый большой Рождественский тираж за последние двадцать лет! 
Несмотря на ранний час, кто-то открыл бутылку шампанского. Звучали тосты, аплодисменты и похвалы. Бивертон произнес короткую речь. А затем они все снова разразились комплиментами, каждый посчитал своим долгом еще раз поздравить Гарримана, даже когда они покидали офис. Через минуту кабинет опустил, остались только Гарриман и Петовски. 
— Брайс, ты нашел золотую жилу, — довольно заметил Петовски, усаживаясь за свой стол и наливая в пластиковый стаканчик последнюю порцию шампанского. — Некоторые репортеры за всю жизнь не могут откопать подобной истории, — он осушил стакан, выбросил его в мусорную корзину и вновь взглянул на Гарримана. — Ты будешь и дальше вести это дело Палача, слышишь меня? Держи руку на пульсе. 
— Я и так намеревался…
— У меня к тебе есть предложение. 
— Да? — переспросил Гарриман, внезапно насторожившись. 
— Твоя статья — это бомба. И она сработала. Ты затронул тему противостояния богатеньких ублюдков и среднестатистических граждан — то есть противостояния одного процента и девяноста девяти. Этой историей ты действительно задел всех за живое. Сыграй на этом. Сосредоточься на этих хищных богатых ублюдках и на том, что они делают с этим городом. Такие типы, как Озмиан, сидят в своих стеклянных башнях и управляют оттуда всем, ничем себя не утруждая. Неужели этот город становится игровой площадкой для супербогатеев, в то время как остальные едва сводят концы с концами, существуя здесь, внизу, во мраке? Ты понимаешь, что я имею в виду?
— Уверен, что понимаю. 
— И эта фраза, которую ты использовал в последней статье — «Город Бесконечной Ночи». Она хороша! Чертовски хороша! Преврати ее в своего рода слоган и дай ей зазвучать, как следует. 
— Разумеется. 
— О, и, кстати, сейчас я поднимаю тебе ставку до 100 долларов в неделю, — он наклонился над столом и, снова похлопав Гарримана по спине, указал ему на выход из кабинета. 
Гарриман вышел за дверь и опять оказался в отделе новостей. Его плечо все еще ныло после последнего сердечного похлопывания Петовски. Как только он вышел, то почти сразу же заметил множество обращенных на него лиц, и от него не укрылись кислые мины его молодых соперников. В глубине его души начало разгораться какое-то странное золотое свечение. Оно не было похоже ни на что, испытанное им прежде: яркое, всепоглощающее и непревзойденное чувство торжества . 

31

Болдуин Дей отсоединил от настольного компьютера жесткий диск емкостью в пять терабайт и поместил его в свой портфель перед коротким путешествием на верхний этаж здания Финансового Центра «Сисайд» возле Бэттери-Парк. Он проходил по этому маршруту один раз в день, доставляя таким образом драгоценные данные, которые приносили компании «LFX Файненшал» еще больше прибыли. На этом диске содержались имена и персональные данные многих тысяч человек, которых его исследовательская маркетинговая команда определила в качестве потенциальных клиентов и которых они — обитатели лабиринта колл-центра, занимавшего три этажа комплекса «Сисайд» — называли кодовым словом «полковники». В основном это были вышедшие в отставку ветераны или жены солдат, находящихся на действительной службе. Наиболее ценными из всех «полковников» были вдовы ветеранов, владевшие домами с погашенными ипотеками. 
Каждый день в 4 часа дня, Дей доставлял жесткий диск на верхний этаж в кабинет руководителей, где его ожидали основатели и со-руководители фирмы Гвен и Род Берч. После чего Берчи изучали списки потенциальных клиентов — у них был нюх на лучшие файлы из этого огромного массива данных. Затем они обычно передавали свой отредактированный и утвержденный список в огромную котельную операторов «LFX Файненшал», где сотрудники компании обрабатывали тысячи «полковников», пытаясь сделать из них активных клиентов, хотя — как думал Дей — более подходящим словом для них будет не «клиенты», а «олухи». Каждый оператор колл-центра должен был обработать не менее восьми клиентов в день — то есть, одурачить сорок человек в неделю. Иначе им грозило увольнение. 
Дей искал другую работу. Он занимался этим почти с того самого момента, как обнаружил, чем на самом деле  занимается компания. Он отчаянно надеялся выбраться из «LFX», и дело было не в том, что ему плохо платили или перегружали его работой — на это у него жалоб не было — а в том, что фирма нагло обворовывала людей. Когда он вступил в «LFX» в качестве руководителя группы, носящей высокопарное название «Отдел аналитики», и понял, что происходит, то почувствовал настоящее отвращение. Происходящее было неправильным. 
И, разумеется, всегда был шанс, что правительство вот-вот проявит повышенный интерес к махинациям «LFX». В конце концов, он ведь работал непосредственно  на Берчей. 
Эти мысли мелькнули в его разуме, когда он подошел к переполненному лифту, приложил свою карточку к считывателю и нажал кнопку верхнего этажа. Безопасность в компании блюлась очень жестко с тех самых пор, как отставной солдат с посттравматическим расстройством и травмой головы, вызванной контузией от взрыва самодельной бомбы в Ираке, ворвался в вестибюль с пистолетом и открыл стрельбу. Он ранил трех человек, прежде чем сам застрелился. Его имя было в одном из тех списков, которые Дей отправил наверх за три месяца до инцидента. Вот, сколько у «LFX» заняло времени отобрать у парня дом — три коротких месяца. После перестрелки в компании фактически ничего не изменилось, они продолжали заниматься все теми же темными делишками, ужесточилась лишь политика безопасности, а воздух наполнился чувством паранойи. Частью этого режима безопасности стала автономия и разделение компьютерных сетей, и именно поэтому Дей теперь должен был передавать данные в офис руководства старомодным способом: пешком.
Двери лифта открылись, и перед глазами Дея предстал элегантный вестибюль верхнего этажа Финансового Центра «Сисайд». Берчи окружили себя вычурной дешевой роскошью, украсив свое обиталище деревянными панелями, позолотой, искусственным мрамором, плюшевыми коврами и поддельными полотнами древних художников. Дей прошел через вестибюль, приветливо кивнул секретаршам и снова провел карточкой по считывателю рядом с дверью. Затем он приложил палец к сканнеру отпечатков, после чего деревянная дверь распахнулась, открывая своему посетителю череду кабинетов руководителей среднего звена. Это пространство было наполнено шумом приходящих и уходящих посетителей и приветственными окликами служащих. Это было самое горячее время в «LFX Файненшал» — сейчас в колл-центре заключались контракты. 
Дей улыбался и кивал многочисленным секретаршам и помощникам, проходя мимо них и направляясь к личному кабинету Берчей. 
Он зарегистрировался у Айрис, главной помощницы боссов, сидящей прямо у двери кабинета правления компании. Айрис была довольно строгой пташкой старой закалки и всегда говорила только по делу. К тому же была «хорошим человеком», если можно так выразиться в реалиях этой компании. Впрочем, любой, кто хотел здесь выжить, должен был быть одновременно и работоспособным, и жестким. 
— Боюсь, что Берчи сейчас совещаются, — сказала она. — По крайней мере, Роланд вышел оттуда всего несколько минут назад. 
— Вы знаете, что я обязан доставить это лично. 
— Я всего лишь предупреждаю вас, вот и все, — она посмотрела на него поверх своих очков и одарила его суховатой короткой улыбкой. 
— Спасибо, Айрис. 
Он прошел по плюшевому ковру к двойным дверям, ведущим в местное внутреннее святилище, и положил руку на холодную медную ручку. Стоя перед самым входом, он всегда чувствовал некоторую нервозность. За дверьми лежал настоящий монстр — пространство, вульгарно отделанное в золотистых и черных тонах, а руководили им поистине ужасающие существа, настоящие тролли. Девять из десяти раз, когда Дей приходил, они не удостаивали его даже взглядом, но время от времени могли отпустить в его адрес какой-нибудь пренебрежительный комментарий. Несколько раз за время его службы они умудрились даже отчитать его за какое-то мелкое нарушение. 
Когда он собрался открыть дверь, то обнаружил, что ручка не поддается. Дверь была заперта. Весьма необычно… 
— Айрис? — повернулся он. — Дверь закрыта.
Секретарша наклонилась к телефону на своем столе и нажала на интерком. 
— Мистер Берч? Пришел Мистер Дей, чтобы передать данные. 
Она подождала, но ответа не последовало. 
— Мистер и миссис Берч? — снова позвала она. 
И снова тишина. 
— Может, что-то случилось с линией связи? — она встала, быстро подошла к двери и настойчиво постучала два раза. 
Подождала. 
Еще два раза постучала. Затем еще. 
Снова ожидание без ответа. 
— Как странно. Я ведь знаю, что они внутри, — она несколько раз попробовала повернуть ручку, но та так и не поддалась. Нахмурившись, она схватила электронную карточку, висевшую у нее на шее, провела ею по считывателю и приложила большой палец к сканнеру. 
Щелкнув, дверь открылась. 
Дей проследовал за Айрис в вульгарный большой кабинет. В первую секунду он подумал, что хозяева этого логова зла просто решили добавить несколько новых красных элементов декора… а затем он понял, что смотрит на кровь. Воистину, здесь было больше крови, чем он когда-либо видел в своей жизни — больше крови, чем, он думал, вообще может быть в двух безголовых телах, лежащих на покрасневшем мокром ковре прямо под его ногами. 
Дей услышал вздох и повернулся как раз вовремя, чтобы поймать Айрис, ноги которой подогнулись. Он бережно подхватил ее и вынес из кабинета. Его собственные ноги дрожали, пока он шагал по мокрому ковру. Дверь позади него автоматически закрылась, когда он положил Айрис на диван в приемной к внезапному ужасу всех присутствующих, находящихся во внешних офисах. Затем он нашел место для себя и рухнул на него, обхватив голову руками. 
— Что случилось? — обеспокоенно спросила одна из секретарш. — Что с вами?
Разум Дея не смог четко сформулировать мысль, чтобы что-то сказать. Но то, что произошло, то, что свершилось , уже было для него очевидно. 
— Да что случилось? — снова переспросила секретарша, в то время как Дей пытался собраться с мыслями и, наконец, ответить. Вокруг начали собираться люди. Некоторые из них нерешительно направились к закрытой двери личного кабинета Берчей.
— Да Бога ради, расскажите же, что там стряслось? 
Все больше служащих подходило к двери внутреннего офиса, стараясь открыть ее, но, захлопнувшись, дверь снова была заблокирована. 
— Месть… — сумел выдавить Дей. — Там свершилась месть. 

32

У входа на верхний этаж рядом с лифтом подразделение криминалистов установило живописную стойку с защитными костюмами, масками, перчатками и ботинками. Лейтенант д’Агоста облачился в один из таких, как и Пендергаст. Д’Агоста не смог не отметить, что агент в этом костюме выглядел скверно. Весьма. На нем этот мешковатый наряд больше напоминал погребальный саван — особенно в сочетании с его бледной кожей и худым телосложением. 
Они прошли через импровизированный пропускной пункт, где сержант Карри — также облаченный в специальный костюм — уже ожидал их. В качестве места преступления был отмечен весь этаж, и судебно-медицинские бригады повсеместно развернули бурную деятельность: многие из них ползали на четвереньках и собирали улики в свои пробирки и пластиковые пакеты. Едва облачившись в свое обмундирование, д’Агоста остановился и осмотрелся. Ему понравилось то, что он увидел: работа кипела, и прогресс казался явным и значительным. Разумеется, часть этой кипучей деятельности была показной, и была устроена специально для него и явившегося на место преступления агента ФБР, но д’Агоста был уверен — здесь работали лучшие люди, которых только мог выделить Департамент полиции Нью-Йорка, и сейчас они, не стесняясь, вовсю демонстрировали свой профессионализм. Лейтенант надеялся, что они найдут что-нибудь существенное, что можно было бы сообщить мэру. Это новое двойное убийство, похоже, означало, что скоро у него отберут дело, если его команда не достигнет в нем значительного прогресса. Если повезет, они сумеют выяснить что-нибудь важное у тех, кто обнаружил тела. 
Оглядевшись, д’Агоста сказал: 
— Эта сволочь выбрала для совершения убийства настоящий сумасшедший дом. 
Пендергаст склонил голову. 
— Возможно, это не убийство, в прямом смысле этого слова. 
Д’Агоста предпочел проигнорировать это замечание, как он делал это со многими загадочными изречениями Пендергаста. 
— Хотите обойти весь этаж и осмотреть место преступления? — спросил Карри. 
Д’Агоста взглянул на Пендергаста, который почти равнодушно пожал плечами. 
— Как пожелаете, Винсент. 
— Ладно, давайте взглянем на место убийства, — согласился д’Агоста. 
— Да, сэр.
Карри провел их через приемную. Сейчас весь этаж напоминал карантинную палату для тяжелых или безнадежных больных — повсюду витал тяжелый запах медицинских химикатов. 
— Здесь везде камеры, — заметил д’Агоста. — Они были отключены? 
— Нет, — ответил Карри. — Сейчас мы как раз занимаемся выгрузкой видеоданных. Но, похоже, все, что нам нужно, было заранее изъято. 
— Но эти камеры засняли убийцу, когда он входил и выходил? 
— Узнаем это, как только просмотрим записи. Если хотите, можем спуститься в офис службы безопасности после осмотра этажа. 
— Хочу, — кивнул он и добавил, — интересно, как преступнику удалось улизнуть отсюда с двумя головами. 
В дальнем конце помещения д’Агоста заметил человека, также облаченного в защитный костюм, делавшего снимки на мобильный телефон, упакованный в пластиковый пакет. Он совершенно точно не был полицейским или следователем — здесь он казался немного не к месту. 
— Кто это? — спросил лейтенант, указав на него. 
— Он из КЦБ, — ответил Карри. 
— КЦБ? Зачем? Как он получил разрешение? 
Карри лишь пожал плечами. 
— Приведите его сюда. 
Карри подошел к мужчине и привел его к лейтенанту. Под всем этим защитным обмундированием находился крупный лысый мужчина с очками в роговой оправе и с обильно потеющим лицом, одетый в серый костюм. 
— Я лейтенант д’Агоста. Командующий убойным отделом. Это специальный агент Пендергаст, ФБР.
— Контролирующий агент Мелдрум, КЦБ, отдел контроля за соблюдением законодательства. Рад познакомиться, — он протянул руку. 
— Простите, рукопожатия на месте преступления запрещены, — сказал д’Агоста. — Возможен обмен ДНК. 
— Ах, да. Меня предупреждали об этом. Прошу прощения, — мужчина смущенно убрал руку. 
— Позвольте спросить, — кивнул д’Агоста, — каков интерес КЦБ в этом деле, и кто дал вам разрешение находиться на месте преступления? 
— Разрешение было выдано прокуратурой США Южного округа. Мы следили за этими двумя убитыми уже много лет. 
— Вот как? — переспросил д’Агоста. — А чем они занимались? 
— Много чем. 
— Когда мы закончим осмотр и избавимся от этих чертовых костюмов, — д’Агоста неуютно передернул плечами, — я хотел бы, чтобы вы подробнее рассказали нам об этом и просветили нас. 
— Буду рад. 
Они прошли через обширное помещение к богато украшенным двойным дверям, которые сейчас были открыты. Из внутреннего кабинета сюда лился свет, и даже от порога д’Агоста прекрасно видел, что почти весь кабинет был окрашен красным. Внутри находилась команда, которая, расположившись на специальных матах, с удивительной тщательностью исследовала пропитанный кровью ковер. 
— О, Боже. Неужели преступник оставил их вот так? 
— Тела не перемещали, сэр. 
Два тела лежали на полу, бок о бок, со скрещенными на груди руками — похоже, так их расположил убийца… или убийцы . В интенсивном свете прожекторов, расставленных командой криминалистов, все окружающее пространство больше напоминало декорацию к фильму ужасов. Однако запах крови был вполне реальным — смесь запахов влажного железа и начавшего гнить мяса. Уже само по себе зрелище было ужасным, но эта вонь окончательно добивала д’Агосту. До сих пор он так и не смог к ней привыкнуть. Наверное, уже никогда не сможет. Он почувствовал, как его желудок недовольно сворачивается, и приложил все усилия, чтобы подавить охвативший его спазм. Кровь была везде. Это было полное безумие! Где тот, кто должен был работать с кровью? Ах да, вот он. 
— Эй, Мартинелли? На пару слов. 
Мартинелли поднялся и подошел. 
— Что за история с этой кровью? Это, что, какая-то умышленная инсталляция? Он что, старался… поменять декор этого кабинета? 
— Мне еще многое предстоит проанализировать, сэр. 
— А предварительные выводы? 
— Ну… похоже, обоих обезглавили, пока они стояли. 
— Откуда это известно? 
— Кровь на потолке. Высота шестнадцать футов. Выглядит все так, что струя крови из основной артерии выстрелила вертикально вверх. Чтобы достичь такой высоты, их пульс и давление должны были быть очень высокими. 
— А чем это могло быть вызвано? Я имею в виду, пульс и давление. 
— Я бы сказал, что эти двое знали, что их ожидает — по крайней мере, в последние несколько мгновений своей жизни. Их заставили встать, и они понимали, что их собираются обезглавить. Это вызвало у них крайнюю степень ужаса, которая и могла привести к резким всплескам пульса и давления. Но, опять же, это всего лишь мое предварительное заключение. 
Д’Агоста покачал головой. 
— Чем он орудовал? 
Мартинелли кивнул. 
— Орудие прямо здесь. 
Д’Агоста повернулся в ту сторону, куда указывал эксперт, и увидел лежавшее на полу какое-то средневековое оружие. Все его лезвие было покрыто кровью. 
— Его называют бородатым топором или секирой. Орудие викингов. Разумеется, это всего лишь копия, но острая, как бритва. 
Д’Агоста взглянул на Пендергаста, но тот в своем защитном облачении казался еще более непроницаемым, чем обычно. 
— Почему они не кричали? Никто ведь ничего не слышал. 
— Мы почти уверены, что было задействовано еще одно оружие. Скорее всего, огнестрельное. Его использовали для устрашения, чтобы заставить жертв молчать. Кроме того, двери здесь достаточно толстые, а сам офис звуконепроницаем. 
Д’Агоста покачал головой. Это было чистой воды безумие — убить двух руководителей крупной компании в разгар дня прямо в их офисе, оснащенном камерами и в присутствии в здании тысяч людей! Он снова посмотрел на Пендергаста. Сегодня агент не проводил своих привычных операций с пробирками и пинцетами. Сейчас он просто стоял и излучал молчаливое спокойствие, словно он просто вышел на прогулку в парке. 
— Итак, Пендергаст, у вас  есть вопросы? Может вы хотели бы еще что-нибудь осмотреть? Улики?
— Не сейчас, благодарю. 
— Я всего лишь парень, который анализирует брызги крови, — пожал плечами Мартинелли, — но мне кажется, что убийца пытался оставить какое-то сообщение. «Пост» пишет, что… 
Д’Агоста прервал его резким жестом. 
— Я прекрасно знаю, что пишет «Пост». 
— Ну да… извините. 
Пендергаст, наконец, заговорил.
— Мистер Мартинелли, разве преступник после обезглавливания двух жертв сам не должен был быть весь в крови? 
— Подобное можно было бы предположить. Но ручка этого топора необычайно длинная, и если убийца стоял на некотором расстоянии, то запросто мог обезглавить каждого одним чистым ударом, и при этом не испачкаться. Особенно если он был достаточно проворным, чтобы отскочить в сторону, и тем самым избежать струй артериальной крови, когда тела падали. Так что он мог уйти, даже не запачкавшись. 
— Как по-вашему, можно ли сделать вывод, что он орудовал топором, как профессионал? 
— Если взглянуть с этой стороны, то да, он профи. Нелегко обезглавить кого-то одним ударом, особенно если жертвы стоят. А сделать это, не испачкавшись в крови… да, я бы сказал, что это требует серьезных профессиональных навыков. 
Д’Агоста вздрогнул. 
— Благодарю вас. На этом все, — только и ответил Пендергаст. 

***

Они встретились с парнем из КЦБ в подвале, в офисе службы безопасности. По пути вниз, проходя через вестибюль, они заметили напротив здания толпу. Сначала д’Агоста подумал, что это, как обычно, неуемная пресса — и, разумеется, представители прессы там присутствовали — но там были не только они. Колеблющиеся плакаты и неясное бормотание в толпе дало понять, что напротив здание развернулась своего рода акция протеста. Чертовы ньюйоркцы — им только дай повод попротестовать!  
— Сядем там? — спросил лейтенант, указав в сторону входа в зону ожидания. Техники полицейского управления в этот момент загружали и обрабатывали последние кадры с камер видеонаблюдения. 
— Почему бы и нет. 
Они расположились на стульях. 
— Итак, агент Мелдрум, — обратился д’Агоста. — Посвятите нас в детали вашего расследования. 
— Разумеется, — Мелдрум передал им свою визитку. — Я распоряжусь прислать вам копии наших файлов. 
— Спасибо. 
— Берчи состояли в браке двадцать два года. Во время финансового кризиса они придумали инвестиционную схему, которая базировалась на людях, у которых были проблемы с ипотеками. Эта схема рухнула в 2012 году, и Берчей арестовали. 
— И они не сели в тюрьму? 
Мелдрум печально ухмыльнулся. 
— В тюрьму? Простите, лейтенант, но где вы были последние десять лет? Я не могу сказать, было ли за это время хоть одно дело, которое мы расследовали и которое закончилось бы чем-то более серьезным, чем наложение штрафа. Этих двух мошенников пожурили, похлопали по рукам и быстро отпустили, после чего они построили новую воровскую контору — «LFX Файненшал».
— Которая занимается… чем?
— Их целями были жены солдат и ветераны в отставке. Две основные схемы мошенничества. Многие солдаты служат за границей. Их спутницы — чаще всего, жены — остаются в городе, и для них наступают тяжелые экономические времена. Оператор колл-центра компании звонит таким женам и предлагает им легкий способ расплатиться с ипотекой за дом. Первоначальные взносы небольшие, но затем ставка резко возрастает, и несчастные «клиенты» уже не могут больше ее выплачивать. В итоге «LFX» забирает дом, перепродает его и получает деньги. 
— И это законно?
— В основном. Кроме разве что особых правил, касающихся лишения права собственности солдат, находящихся на действительной службе. Если мошенники не учитывали этот фактор, наступало время мне выходить на арену. 
— А вторая схема?
— «LFX» находило вдову ветерана, которая жила в доме с погашенной ипотекой. Они убеждали ее взять небольшую обратную ипотеку. Обычно в этом нет ничего особенного, многие так делают. Но затем «LFX» форсировало дефолт обратной ипотеки по каким-либо фиктивным причинам: невыплата домовладельцем страховки или какое-то другое сфабрикованное или тривиальное нарушение условий. В общем, достаточно веская причина, чтобы прибрать к рукам дом, продать его и сохранить в своем кармане неприлично большую сумму денег в виде просроченных сборов, штрафов, процентов и выплат, связанных с какими-либо нарушениями. 
— Другими словами, эти Берчи были настоящими сволочами, — вздохнул д’Агоста. 
— Совершенно верно. 
— Должно быть, у них было много врагов. 
— Да. Фактически, некоторое время назад в этом самом здании произошел инцидент с перестрелкой — солдат, который потерял свой дом, вошел в здание и ранил нескольких человек, прежде чем совершить самоубийство. 
— Вот как, — протянул д’Агоста. — Да, я припоминаю это. Так вы думаете, эти двое были убиты жертвой подобных махинаций?
— Это разумная гипотеза, и, когда мне позвонили, в первую очередь я тоже предположил нечто подобное. 
— Но теперь вы так не думаете? 
— Нет. Мне кажется предельно ясным, что это — тот же самый убийца, который до этого обезглавил еще троих: мститель, наказывающий богачей, сколотивших свое состояние на грязных аферах и махинациях. Вы ведь знаете, что пишут об этом в «Пост»? 
Д’Агоста покачал головой. Насколько бы сильно он ни ненавидел Гарримана, его теория выглядела все более и более правдоподобной. Он посмотрел на Пендергаста и не смог удержаться от вопроса:
— А вы что об этом думаете? 
— Много чего. 
Д’Агоста ждал, но вскоре ему стало понятно, что за этим комментарием агента больше ничего не последует. 
— Это совершенно безумное  дело. У нас средь бела дня в огромном офисном здании обезглавлены два человека. Как убийца миновал охрану, как он проник в офис, как он умудрился тихо и без шума отрубить две головы и выбраться так, чтобы никто ничего не увидел? Это кажется невозможным, как одно из тех убийств в закрытых комнатах, в лучших традициях… как же звали того писателя? Ах, да! Диксон Карр. 
Пендергаст кивнул. 
— На мой взгляд, самые важные вопросы здесь не «кем  были жертвы?», «почему  они были выбраны?» или «как  было совершено убийство?»… 
— Что же может быть важнее в вопросах убийства, чем «кто?», «почему?» и «как»? 
— Мой дорогой Винсент, есть еще вопрос «где? »…

33

Звукорежиссер поправил небольшой микрофон, прикрепленный к рубашке Гарримана, и снова отступил за свое место. 
— Скажите несколько слов, пожалуйста, — попросил он. — Обычным голосом. 
— Это Брайс Гарриман, — послушно произнес журналист. — Итак, пошли вдвоем, пожалуй, уж вечер небо навзничью распяло… 
— О’кей, мы настроились, — объявил звукорежиссер и показал продюсеру два поднятых вверх больших пальца. 
Гарриман оглядел павильон студии. Телестудии всегда забавляли его: десять процентов помещения походило на чью-нибудь гостиную или кабинет, а остальное пространство представляло собой сущий беспорядок — бетонные полы, подвесные осветительные приборы, зеленые экраны, камеры, кабели и множество людей, снующих туда-сюда и наблюдающих за всем.
За неделю это было уже третье шоу, на которое его пригласили, и каждое последующее являлось еще более громким и крупным, чем предыдущее. Вся цепочка событий напоминала ему барометр того, насколько успешной день ото дня становилась его статья и насколько интенсивным становилось то влияние, которое она оказывала на общественность. 
Первой стала местная нью-йоркская радиостанция, которая выделила ему на освещение этой темы всего две минуты — и не в прямом эфире, а в записи. Следующим стало его появление на «Шоу Мелиссы Мейсон» — одном из самых популярных телешоу на территории трех штатов. Последовавшие за этим двойные убийства, моментально подтвердившие его теорию и его предсказания, предоставили ему возможность появиться на по-настоящему большой передаче — на «Американском Утре» с Кэти Дюранн, одном из крупнейших национальных телевизионных шоу в стране. И вот рядом с ним — всего в паре футов — сидела сама Кэти, пока во время рекламной паузы ей поправляли макияж. Декорации «Утра» напоминали первоклассный уголок для завтрака, с довольно милыми пейзажами на фальшивых стенах, и прямо перед ним, на сцене стояла пара уютных кресел, вполоборота обращенных друг к другу, с находящимся между ними большим экраном.
— Десять секунд, — произнес кто-то за пределами сцены. Визажист моментально исчез из кадра, и Кэти повернулась к Гарриману. 
— Очень рады, что вы здесь, — сказала она, одарив его своей улыбкой на миллион долларов. — Какая удивительная история! Я хочу сказать, шокирующая . — Спасибо, — Гарриман улыбнулся в ответ. Он наблюдал за тем, как на экране идет обратный отсчет. Затем на одной из камер зажегся красный огонек, и Кэти к ней повернулась. 
— Сегодня утром нам посчастливилось увидеть в нашей студии Брайса Гарримана, репортера «Пост», который, как говорят в народе, сделал то, что не смог сделать весь Департамент полиции Нью-Йорка:  установил мотив убийцы, которого окрестили «Палачом». Учитывая недавнее двойное трагическое убийство, которое полностью подтвердило теорию мистера Гарримана, впервые описанную в статье, опубликованной в Рождественский день, эта история, похоже, действительно задела за живое всех жителей Нью-Йорка. Знаменитости, миллионеры, рок-звезды и даже крупные бизнесмены начали массово покидать город.
Пока она говорила, экран между креслами, на котором был изображен логотип «Американского Утра» ожил и поделился со зрителями краткими видеороликами, в которых были запечатлены люди, садящиеся в лимузины, и частные самолеты, выруливающие на взлетно-посадочные полосы. Знакомые лица, стыдливо прячущиеся от папарацци, были окружены частной охраной. Эти кадры были знакомы Брайсу: он уже видел их прежде… он сам лично видел, как происходит нечто подобное. Люди — властные люди — покидали Манхэттен, как крысы, бегущие с тонущего корабля. И все из-за него. Между тем Джо Кью Паблик наблюдал, как разворачиваются эти события, испытывая болезненно-острое возбуждение, видя, как богатеи получают по заслугам. 
Кэти повернулась к Брайсу. 
— Брайс, добро пожаловать на «Американское Утро». Спасибо, что пришел. 
— Спасибо, что пригласила меня, Кэти, — ответил Гарриман. Он слегка сдвинулся, чтобы повернуться к камере своим лучшим профилем.
— Брайс, твою статью обсуждает весь город, — заявила Кэти. — Как тебе удалось выяснить то, до чего в течение недели не смогли додуматься лучшие умы полиции Нью-Йорка?
Гарриман почувствовал волнение и вспомнил слова Петовски. Некоторые репортеры за всю жизнь не могут откопать подобной истории. 
— О, не думаю, что имею право присваивать себе все заслуги, — сказал он с напускной скромностью. — В действительности я просто собрал воедино все те выводы, которые уже  заложила полиция. 
— Но каков был из себя тот самый — как я его называю — момент озарения?
С этим своим аккуратным носиком и волнистыми светлыми волосами она была похожа на куклу Барби. 
— Ну, на тот момент вокруг и внутри меня, как ты уже знаешь, витало множество других теорий, — сказал Брайс. — Я просто не повелся на идею о том, что здесь орудует несколько убийц. Как только я осознал это, то стал искать, что могло бы объединить всех жертв воедино. 
Она взглянула на телесуфлер, который прокручивал строки первой статьи Гарримана. 
— Ты написал, что у жертв «напрочь отсутствовали моральные ценности », и что «с их смертью мир стал только лучше ». 
Гарриман кивнул. 
— И ты считаешь, что в отрубании их голов есть некий символический жест?
— Верно, Кэти. Так и считаю.
— Но, если вернуться к обезглавливанию… думаешь, есть шанс, что это может быть работой джихадистов? 
— Нет, это же не соответствует почерку. Это работа одного человека, и он применяет именно такой вид казни, потому что считает его своей собственной изюминкой. По правде говоря, это древний вид казни — некое проявление Божьего гнева в ответ на грех и разврат, процветающие в современном обществе. Даже термин «capital punishment»,  «смертная казнь» происходит от слова «caput», что на латыни значит «голова». Этот убийца — он проповедует , Кэти. Он предупреждает Нью-Йорк, да и всю страну в целом, что такую жадность, такой эгоизм и такой грубый материализм больше не будут терпеть. Он нацелился на самых элитных хищников из тех, кто в течение последних нескольких лет, казалось бы, прибрал наш город к рукам.
Кэти энергично кивала, сияя глазами и впитывая каждое его слово. Только сейчас Брайс кое-что понял: его сделала знаменитостью всего лишь одна эта история. Он взял самую громкую серию убийств за многие годы и в одиночку начал освещать ее. Его последующие статьи, которые, разумеется, были написаны со всей тщательностью для максимального погружения в сенсацию и для полировки его собственной теории, были просто глазурью на его безукоризненном торте. Все в Нью-Йорке теперь внимали каждому его слову. Они хотели знать его мнение, они хотели, чтобы он объяснил им идеологию Палача. 
И он будет просто счастлив, исполнить их желание. Это интервью — блестящая возможность раздуть пламя. И именно это он и собирался сделать. 
— Но что именно он проповедует? — спросила Кэти. — И кому? 
Брайс важным жестом поправил галстук, стараясь при этом не сбить микрофон.
— На самом деле, все довольно просто. Посмотрите, во что превратился наш город: коррупция, богачи, переезжающие сюда из-за рубежа, квартиры за пятьдесят и даже сто миллионов долларов, миллиардеры, заседающие в своих золотых дворцах. Нью-Йорк до недавнего времени был местом, где люди ладили друг с другом — и богатые, и бедные. Теперь же богачи зарвались и захватили город, почти растоптав при этом людей среднего класса. Я думаю, убийца пытается сообщить им: «Встаньте на истинный путь!» — он произнес последние слова зловещим тоном, окидывая студию взглядом. 
Глаза Кэти округлились. 
— Хочешь сказать, Палач собирается продолжить убивать богачей? 
Гарриман выдержал красноречивую долгую паузу. Затем кивнул. Пришло время разжечь то самое  пламя. 
— Да, я так думаю. Но и нам не стоит терять бдительность, — сказал он. — Он может начать с власть имущих богачей. Но если мы не прислушаемся к его посланию, это может привести к тому, что он никогда  не остановится. Все мы в зоне риска, Кэти — каждый из нас, без исключения. 

34

Служба безопасности Финансового Центра «Сисайд» и, в частности, компании «LFX Файненшал», располагалась в подвальном помещении без окон, построенном из окрашенных шлакоблоков и оборудованном простой функциональной металлической мебелью. Но как только д’Агоста переступил порог, то сразу понял, что система ее видеонаблюдения, была самой современной, продвинутой и управлялась более чем компетентной группой. Начальник службы безопасности — парень по имени Градский — собрал для технической команды Управления полиции Нью-Йорка все видео со всего здания, обработал их и скопировал на жесткие диски. Но д’Агоста не хотел ждать, чтобы увидеть их в главном управлении — для того, чтобы там все настроить, потребовалось бы несколько часов или даже дней. Он хотел немедленно увидеть записи. Откликнувшись на его просьбу, Градский услужливо предложил организовать все на месте, и к тому моменту, как д’Агоста и Пендергаст прибыли вместе с сержантом Карри, у начальника службы безопасности «Сисайд» уже было все готово.
— Джентльмены, проходите.
Градский оказался невысоким парнем с черными волосами, рядом ослепительно белых зубов, розовыми деснами и широкой улыбкой, которая, по-видимому, часто демонстрировалась. Он больше походил на стилиста, чем на техника системы безопасности, но пока д’Агоста наблюдал, как он суетится в комнате просмотра — включает что-то тут, подсоединяет что-то там, печатает то на одной, то на другой клавиатуре — он понял, что им повезло. Большинство руководителей служб безопасности были бесполезными и откровенно враждебно настроенными слюнтяями, строившими из себя черт знает что. Этот парень же стремился угодить и явно хорошо знал свое дело.
— Так что именно, вы, ребята, хотели бы видеть? — спросил Градский. — У нас множество камер, и за последний день получено более тысячи часов видео. Все их мы отправили вашим людям.
— То, что я хочу, очень просто. Рядом с дверями того внутреннего кабинета есть камера. Я хочу, чтобы вы показали нам с нее записи, начали с момента обнаружения тел, и запустили обратную перемотку с двойной скоростью.
— Это легко устроить.
Градскому потребовалась всего лишь минута, чтобы все подготовить и выключить свет в комнате. На экране появилось удивительно четкое изображение, широкоугольный обзор внутренних двойных дверей и окружающей их области — с каждой стороны от них стояло по столу. Видео началось с парня, который нашел тела, а после сел, обхватив голову руками, и секретарши, лежащей на диване рядом с ним. Затем они, пошатываясь, поднялись, и парень потащил девушку назад во внутренний кабинет. Несколько мгновений спустя они вернулись, идя задом наперед, и далее парень с девушкой подергали ручку запертой двери, после чего девушка отошла к своему столу, а парень вышел из поля зрения камеры. Двери остались закрытыми, в то время как во внешних офисах люди продолжали сновать туда-сюда. 
Д’Агоста и Пендергаст ждали, пока секунды записи продолжали бежать назад. Наконец, двери открылись, и на экране появился мужчина с большим кофром для виолончели, идущий задом наперед, и который вошел в офисные двери и закрыл их за собой.
— Стоп! — распорядился д’Агоста. 
Градский остановил видео.
— А теперь вперед в замедленном режиме. 
Видео пошло вперед: сейчас двери открылись, и мужчина вышел.
— Остановите, — Д'Агоста встал и присмотрелся. На экране застыл замечательный, четкий кадр. — Получается, это тот, кого мы ищем, как вы думаете? Он последним вышел из офиса, прежде чем были найдены тела. Это же наверняка  он.
Он взглянул на Пендергаста, ожидая услышать возражения, но их не последовало. Агент лишь кратко заметил:
— В логике вам не откажешь. 
— Посмотрите, что у него в руках. Кофр достаточно большой для топора или  двух голов! И отметка времени совпадает с установленным судмедэкспертом временем смерти. Срань господня, это точно он!
— Создается впечатление, что так оно и есть, — сказал Пендергаст.
— Так кто он? — спросил Д'Агоста, обращаясь к Градскому. — Вы видели его раньше? 
Градский навел на мужчину рамку искателя, выделил лицо парня, а затем увеличил и использовал несколько программных инструментов, чтобы сделать его четче. 
— Он выглядит знакомым. Думаю, он здесь работает. Дерьмо, это же МакМерфи!
— Кто это? 
Техник нажал кнопку, и на экране появилась цифровая анкета персонала. Рядом с именем находилась фотография мужчины, подписанная «Роланд МакМерфи, заместитель вице-президента», со всеми его персональными данными: телефоном, адресом проживания на Коламбус-Авеню и всем остальным. 
— Это наш парень.
Наконец-то . Д'Агоста с трудом сдерживал ликование в своем голосе.
— Хм, — недоверчиво протянул Градский, — я так не думаю.
— Что вы имеете в виду?
— МакМерфи ? Я даже не могу представить, чтобы он мог сделать нечто подобное. Знаете, он из тех парней, которые вечно сутулят плечи, к тому же у него двойной подбородок, он ипохондрик, коллекционер бабочек, виолончелист и постоянно ходит так, как будто боится, что его вот-вот побьют.
— Это иногда оказываются парни, которых меньше всего подозреваешь, — сказал д’Агоста. — В какой-то момент они просто слетают с катушек.
— Мы можем проверить, действительно ли в тот день он был здесь. Мы храним цифровые записи на всех, кто приходит и выходит из здания, — Градский просмотрел несколько файлов. — Здесь говорится, что его не было на работе — кажется, взял больничный.
— Так он мог прикинуться больным, а затем взять и тайно проникнуть в здание. — Д'Агоста повернулся к Карри. — Отправь к нему домой два патруля с подкреплением и держите наготове команду спецназа. Сейчас же.
— Да, лейтенант.
Сержант отошел и достал телефон, чтобы позвонить, а Градский тем временем кашлянул, прочищая горло, и снова заговорил:
— Я склонен считать, что ваше предположение относительно того, что он тайком пробрался сюда и совершил все это… ошибочно. Боюсь, ему было бы трудно это сделать. Даже невозможно . У нас здесь установлена самая современная система безопасности.
Пендергаст тихо спросил:
— Могу я задать вопрос? 
Д'Агоста взглянул на него. 
— Да, конечно. 
— Убийца покинул офис в четыре часа дня. Сколько нужно времени, чтобы добраться оттуда до главного входа?
— Я бы сказал, примерно шесть-восемь минут, — ответил Градский.
— Отлично. Тогда давайте проверим запись с камеры у главного входа в четыре часа семь минут, чтобы посмотреть, действительно ли он ушел. 
Градский все подготовил и через мгновение — впрочем, как и следовало ожидать — они наблюдали, как мужчина с кофром для виолончели вышел из вестибюля в четыре часа восемь минут.
— Теперь, — сказал Пендергаст, — продолжайте просматривать в обратном направлении запись прежней офисной камеры, пока мы не увидим, как он входит в кабинет. 
Запрошенное видео пошло назад и они стали свидетелями того, как мужчина вышел из двойных дверей и покинул поле зрения камеры.
— Три пятьдесят, — заметил Пендергаст. — Теперь мы знаем, что убийство произошло в течение одиннадцати минут, между тремя пятьюдесятью и четырьмя ноль одной. Отлично. Господин Градский, покажите нам запись из вестибюля за восемь минут до этого, чтобы понять, входил ли он в здание.
Д'Агоста наблюдал за тем, как техник выполняет просьбу агента. На экране появился мужчина, заходящий в здание в 15:42. Они видели, как он вошел во вращающуюся дверь, направился прямо к электронному пункту пропуска, вставил в него свою карту, и турникет мгновенно открылся.
— Во сколько произошло считывание карты? — спросил Пендергаст.
— Три сорок три и две секунды, — ответил Градский.
— Пожалуйста, проверьте свой журнал безопасности касательно того, чья карта была зарегистрирована в это время.
— Да. Весьма умно.
Градский еще немного постучал по клавишам, но затем нахмурился, изучая экран с данными. Он долго всматривался в них, поджав губы. И снова попробовал повторить запрос.
— Так? — спросил д’Агоста. — Кто это был? 
— Никто. В это время никто не регистрировался. 
В этот момент к ним подошел Карри, совершивший целую серию телефонных звонков.
— Лейтенант?
— Что?
— Роланд МакМерфи целый день провел в больнице с установленным калоприемником.

***

Они покинули вестибюль и оказались на площади перед Финансовым центром «Сисайд», где собралась шумная толпа, выкрикивающая требования и размахивающая плакатами.
— Еще одна акция протеста, — сказал д’Агоста. — Какого хрена им здесь надо?
— Без понятия, — ответил Карри. 
Пока д’Агоста осматривался, пытаясь найти путь сквозь кипящую толпу, он начал понимать, что происходит. Здесь, по сути, находились две прямо противоположные группы протестующих. Одни размахивали плакатами и выкрикивали лозунги, такие как «Долой богачей! » и «Обезглавить корпоративных толстосумов! ». Их представители были из молодого, неряшливого спектра общества и немногим отличались от той самой оравы, которую д’Агоста помнил по акциям протестов «Захватите Уолл-стрит» несколько лет назад. 
Вторая группа была совсем другой — многие из них выглядели молодыми, но были одеты в пальто и галстуки, и больше походили на миссионеров-мормонов, чем на радикальных левых. Они ничего не кричали, просто молча держали плакаты с различными лозунгами, такими как: «КТО ВАМИ ВЛАДЕЕТ?», «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА НОВЫЙ КОСТЕР ТЩЕСЛАВИЯ», «ЛУЧШЕЕ В ЖИЗНИ НЕЛЬЗЯ ПОТРОГАТЬ РУКАМИ», и «ПОТРЕБИТЕЛЬСТВО — СМЕРТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ». 
Несмотря на то, что обе группы, похоже, одинаково ненавидели богачей, в тех местах, где они соприкасались, раздавались оскорбления и вспыхивали драки, к тому же по прилегающим улицам на площадь стекалось все больше людей, желающих присоединиться к демонстрации. Пока д’Агоста осматривался, он приметил одного человека, видимо, являющегося лидером более спокойной группы. Это был худой седой мужчина, одетый в грязное пальто поверх того, что походило на сутану священника. Он держал плакат, который гласил: «ТЩЕСЛАВИЕ» с кое-как нарисованным костром под этим словом.
— Эй, только взгляните на этого парня! Что вы о нем думаете? 
Пендергаст тоже обратил на него внимание.
— Бывший иезуит, судя по потрепанной рясе под курткой. И плакат, очевидно, является намеком на «костер тщеславия» Савонаролы. Это довольно интересный поворот в нынешней ситуации, вам так не кажется, Винсент? Жители Нью-Йорка все не перестают меня удивлять. 
У д’Агосты возникло смутное воспоминание о том, что в итальянской истории был некий сумасшедший по имени Савонарола, но лейтенант так и не смог припомнить, что именно он о нем слышал.
— Эти тихие — они пугают меня больше, чем другой сброд. Похоже, что они настроены серьезно.
— Так и есть, — сказал Пендергаст. — Похоже, мы имеем дело не только с серийным убийцей, но и с движением общественного протеста — или даже с двумя.
— Да. И если мы не разберемся с этим в ближайшее время, в Нью-Йорке начнется гражданская холодная война.

35

Марсден Своуп вышел в декабрьскую стужу из своей квартиры, расположенной на 125-й Ист-Стрит и глубоко вздохнул, пытаясь избавить легкие от затхлого воздуха своей подвальной студии. После вчерашней акции протеста он чувствовал себя возбужденным. С тех самых пор — то есть в течение восемнадцати часов — Своуп неотрывно сидел за своим стареньким компьютером «Gateway»: в блогах, в Твиттере, в Фейсбуке, в Инстаграм и в электронной почте. 
Удивительно , — размышлял он, — как одна небольшая идея за такой короткий промежуток времени смогла вырасти в нечто настолько значительное . 
Как будто мир уже давно жаждал того, что он мог ему предложить. Как странно было чувствовать это — после стольких лет труда в безвестности и бедности. 
Он сделал еще несколько глубоких вдохов и ощутил небывалую легкость — не только из-за того, что долго смотрел на экран компьютера, но и из-за того, что ничего не ел уже два дня. Он не чувствовал голода, но понимал: чтобы продолжить начатое, ему обязательно нужно что-нибудь съесть. Пусть дух был насыщен, тело уже находилось на грани истощения. 
На тротуаре, в ярком холодном зимнем свете, рядом с ним по своим бессмысленным делам шли беззаботные люди, а мимо них проносились многочисленные автомобили. Он подошел к Бродвею и пересек его, прошел под путепроводом, в то время как над его головой проехал поезд, с шуршанием и грохотом направляясь на север, затем он свернул к Макдональдсу на углу 125-й и Бродвея. 
Место было занято обычными изгоями, которые пытались спрятаться от холода, согреваясь чашкой кофе, и неизменной группой азиатских парней, играющих в карты. Своуп остановился: здесь находились самые неприметные и бедные люди, которых попирали, которых давили и втаптывали в грязь богатые и могущественные хозяева этого падшего города. Скоро, очень скоро, их жизнь изменится... благодаря ему. 
Но не сегодня. Он подошел к стойке и заказал две дюжины Чикен МакНаггетс и шоколадный молочный коктейль, забрал свой заказ и отнес его на столик. С таким же успехом он мог быть невидимкой: никто не узнал его, и никто на него даже не посмотрел. Да и, кроме того, смотреть было особо не на что — невысокий мужчина пятидесяти лет с редеющими седыми волосами, с короткой стриженой бородой, худой и истощенный, одетый в коричневый пуховик Армии Спасения, брюки и подержанные ботинки. 
Будучи бывшим священником-иезуитом, Своуп покинул Иезуитский орден десять лет назад. Это было сделано, чтобы избежать изгнания — в основном из-за того, что он не мог молчать и весьма громко выражал свое отвращение к лицемерию Католической Церкви и всему тому богатству и имуществу, которые она накопила за века, и которые напрямую противоречили учению Иисуса о бедности. Как иезуит, он дал обет бедности, но это составляло слишком яркий контраст с непристойным богатством церкви. «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное » — по его мнению, это высказывание было самым ясным указанием, которое Иисус когда-либо давал в то время, когда жил на земле. И все же — и он неоднократно высказывал это своим начальникам, к их большому неудовольствию — это было именно тем, что повсеместно игнорировалось многими так называемыми христианами. 
Но не теперь. Больше не будет угнетенных, которым придется поступать так же. Решение заключалось не во внешней революции, которую бы поддерживали многие люди, внезапно бросившиеся протестовать. Нет, ничто подобное ни в коей мере не изменило бы жадность человечества. То, к чему призывал Своуп, являлось внутренней  революцией. Невозможно в одиночку излечить жадность всего мира, но можно в одиночку изменить себя:  проявить приверженность к нищете, простоте и отвергнуть тщеславие.
После этого, упав духом и отчаявшись, он скрылся среди облаков и продолжил свой одинокий крестовый поход онлайн, протестуя против денег, богатств и привилегий. Он был всего лишь одиноким гласом в пустыне — пока по необъяснимой прихоти не присоединился к этой акции протеста. И как только он поговорил с людьми и прошел с ними маршем, он понял, что, наконец, нашел своих единомышленников и свое призвание. 
Всего два дня назад, когда Своуп читал об убийствах Палача в «Нью-Йорк Пост», у него появилась идея. Он устроит костер. Символический костер, как тот, который был собран монахом Савонаролой на центральной площади Флоренции 7 февраля 1497 года. В этот день тысячи жителей Флоренции услышали призыв Савонаролы принести на большую площадь предметы жадности и тщеславия, собрать их в кучу и сжечь в символической попытке очистить свои души. И с огромным энтузиазмом горожане откликнулись, выбрасывая косметику, зеркала, непристойные книги, игральные карты, шикарную одежду, легкомысленные картины и другие проявления мирской жадности, а затем подожгли это все, создав гигантский «костер тщеславия». 
Ну а потом — как будто по знаку свыше — он услышал в социальных сетях о демонстрации, присоединился к ней, и она объединила все его предыдущие мысли и идеи вокруг одной единственной цели: устроить костер тщеславия двадцать первого века. И разве для этого можно найти более подходящее место, чем Нью-Йорк? Он был Флоренцией современного мира — город миллиардеров и маргиналов, самых богатых и самых бедных, полночная игровая площадка для богачей и полуночная пропасть отчаяния бедняков.
И поэтому бывший иезуит Марсден Своуп оставил в социальных сетях скромный призыв всем тем, кто уже был сыт по горло материализмом, нарциссизмом, жадностью, эгоизмом, неравенством и духовной пустотой современного общества. Он пригласил их посетить этот новый костер тщеславия, который вскоре состоится где-то в Нью-Йорке. Чтобы запутать и дезориентировать власти, фактическое место и дата костра, писал он, будут храниться в секрете до самой последней минуты. Но он точно соберется где-то на открытой площадке, в самом публичном месте и произойдет так быстро, что власти не успеют его остановить. Его подписчики — последователи  — должны быть готовы и ждать его дальнейших указаний. 
Эта идея, как писал Своуп, возникла благодаря жестоким убийствам Палача, того самого человека, который «обманывался тем, что, якобы, распознал воплощение зла нашего современного мира». Своуп возвещал: «Если вы верите в сатану (а было много доказательств, подтверждающих эту веру), вы поймете, что фактически Палач сам являлся слугой князя тьмы. Он использовал грабительское зло богачей и их корпоративных приспешников, чтобы распространять его и дальше. Палач взял на себя роль вершителя судеб, как будто он — Господь Бог, а сие есть невообразимое богохульство. Он был фактором, отвлекающим верных от их истинного долга, который заключался в поиске прощения, стремлении очиститься, вытащить бревно из своего собственного глаза, прежде чем пытаться вынуть соринку у своего собрата. Те другие протестующие, которые призывали к уничтожению богатых — такие же слуги сатаны, как и сами богатые. Нет, вам не надо уничтожать богатых — поступайте так же, как поступал Иисус, и возвращайте  их на путь истинный!» 
С этой целью Своуп и задумал костер тщеславия. Он просил всех, кто захочет присутствовать на нем, принести что-то символическое, чтобы сжечь — что-то, что символизировало для его последователей воплощение зла, которое они бы хотели в себе уничтожить. Это должно было стать символом очищения , через которое каждый желал бы пройти. Искупления , которого каждый надеялся достичь. Покаяния , которое каждый хотел бы заработать. 
Его сдержанные публикации задевали за живое. Поначалу откликов почти не было, но потом появилось несколько ретвитов, и кто-то поделился записью на Фейсбук. Внезапно идея выстрелила, как ракета. Боже, о Боже, его сообщение распространилось по сети с невероятной скоростью, словно вирус! Восемнадцать часов подряд на его аккаунты в ответ на его призыв непрерывно сыпались сотни тысяч сообщений, лайков и отзывов. Люди откликнулись. Они стремились очиститься, избавиться от разрушающего материализма и жадности. Тысячи и тысячи опубликовали фотографии того, что они выбрали для его костра тщеславия. Поистине удивительно, насколько население трех штатов оказалось отзывчивым. Они все ждали его объявления о том, где  и когда  состоится событие. 
Последний Чикен МакНаггет исчез во рту, и Своуп, едва ощущая вкус, принялся медленно и задумчиво его жевать. В конце он выпил шоколадный молочный коктейль. Теперь его телесные потребности были удовлетворены. Он очистил свой стол, выбросил мусор, вышел через двери на жестокий декабрьский холод и двинулся по 125-ой улице к своей подвальной студии и своему древнему компьютеру. 
Там он продолжит объединять город вокруг своей благой цели.

36

Чарльз Аттия уже давно думал, что доктор Уэнси Адейеми — весьма роскошная женщина. Он увидел ее впервые, когда она приехала в штаб-квартиру Организации Объединенных Наций, чтобы выступить с речью в десять часов утра на Генеральной Ассамблее. Аттию вызвали на дополнительную смену в Департамент по вопросам охраны и безопасности ООН, после чего он был направлен в шикарный вестибюль здания Генеральной Ассамблеи. Он присоединился к восьмидесяти другим охранникам Службы безопасности, чья работа заключалась в регулировании потока высокопоставленных лиц и делегаций, прибывающих на выступление. Вместе с взволнованными толпами простых людей, они собрались здесь, чтобы увидеть доктора Адейеми, которая в этом году получила Нобелевскую премию мира. Аттия особенно сильно хотел ее увидеть и фактически вызвался на эту сверхурочную рабочую из-за того, что по происхождению был нигерийцем и гордился Адейеми, которая теперь была послом Нигерии и самым известным ее гражданином. Он очень хотел услышать ее речь в ООН.
Адейеми прибыла примерно за час до выступления, сопровождаемая большой свитой и своей собственной командой безопасности, одетая в потрясающее нигерийское платье китенге с нанесенным на него изумительным черно-белым геометрическим узором с яркой каймой, и в мерцающий оранжевый шелковый шарф, уложенный вокруг ее головы. Она была высокой, статной, величавой и удивительно молодой, учитывая все ее достижения. Аттия был покорен ее харизмой.
Тысячи людей пришли, чтобы поприветствовать ее, когда она проходила по вестибюлю, аплодируя и бросая лепестки желтых роз — то был ее фирменный цветок. Это возмутительно , думал Аттия, что доктор Адейеми, известная христианка, была вынуждена путешествовать с такой большой группой вооруженных охранников из-за фетвы, угроз смерти и даже покушения . 
Аттия помогал удерживать толпу почитателей за бархатными канатами, в то время как доктор Адейеми проходила мимо. К этому моменту она уже час пробыла в зале и выступила с докладом о ВИЧ и СПИДе и попросила больше средств у правительств стран мира для ряда основанных ею в Западной Африке клиник по изучению и лечению ВИЧ. Аттия не смог увидеть само выступление, но слышал речь, которую транслировали в вестибюле, чтобы широкая публика могла ее послушать. Адейеми говорила по-английски и красноречиво рассказывала о работе своих клиник и замечательном снижении числа новых случаев заболевания ВИЧ благодаря усилиям ее организации. Тысячи жизней были сохранены благодаря ее клиникам, которые предоставляли не только спасительные лекарства, но и внедряли образовательные программы. Все это, однако, сделало ее мишенью «Боко Харам», утверждавшей, что ее клиники являлись частью заговора западных стран и были созданы для стерилизации мусульманских женщин, поэтому несколько из них они взорвали. 
Генеральной Ассамблее понравилась речь, и ее много раз прерывали аплодисментами. Она делает поистине великое дело , — подумал Аттия — то, с чем может согласиться каждая нация . 
Аттия слышал, что выступление шло к завершению. Теперь полный энергии звонкий голос доктора Адейеми достиг крещендо, выражая ее волю, призывая мир дать обещание искоренить ВИЧ и СПИД, как это было сделано с оспой. Это была достижимая цель. Конечно, это потребует денег, самоотверженности и создания программ просвещения со стороны правительств всего мира, но это все лежало в пределах достижимого. 
Последовали очередные аплодисменты, и, наконец, она закончила, вызвав бурные овации. Аттия приготовился к возрастанию активности у входа в вестибюль. Вскоре двери открылись и вышли иностранные делегации, сановники, пресса и гости, а затем и Адейеми в окружении нигерийских политиков, врачей и социальных работников. Вся эта группа была окружена кольцом ее команды безопасности. Что это за мир,  — подумал Аттия, — если даже у такой святой, как она, были враги.  Но, к сожалению, так сложились обстоятельства. Оцепление телохранителей вокруг Адейеми было плотным, как барабан — даже посреди высокопрофессиональной Службы безопасности Организации Объединенных Наций. 
Толпа продолжала прибывать, волнуясь, ведя бурные обсуждения и все еще находясь под впечатлением от вдохновляющей речи. Люди — на удивление спокойно и организовано — выстроились вдоль бархатных канатов, лишь немного забеспокоившись, когда доктор Адейеми, ее свита, охранники и фанаты прошли через вестибюль. Помещение было настолько заполнено людьми — Аттия никогда не видел такого прежде: все сосредоточились на Адейеми, как пчелы, сгруппировались вокруг королевы. Конечно, здесь присутствовала и пресса, ощетинившаяся телевизионными камерами. 
Внезапно Аттия услышал серию быстрых звуков, напоминающих выстрелы. Хорошо знакомый с огнестрельным оружием, он сразу понял, что никакая это не стрельба, а всего лишь фейерверки. Но толпа не смогла уловить эту тонкую разницу, и эффект оказался взрывным: внезапная, всеобъемлющая паника. Визг и крики заполнили вестибюль, в то время как люди рванули врассыпную в поисках укрытия — любого  доступного укрытия. Обезумев, они бросились врассыпную, сталкиваясь, падая и затаптывая друг друга. Казалось, что их мозг отключился, и власть захватил первобытный инстинкт выживания. 
Аттия и его коллеги пытались навести порядок и привести в действие тщательно отрепетированный план «антитеррор», но их действия оказались безрезультатны: никто не слушал, толпой овладело паническое коллективное сознание, и бархатные канаты, стойки и ограждения начали разваливаться и падать, как карточный домик. 
Через пятнадцать секунд после взрыва фейерверков один за другим последовали два глухих выстрела, и в мгновение ока огромный вестибюль заполнился ослепляющим плотным дымом, поднявшим уровень ужаса до невероятных высот, который Аттия до этого считал едва ли достижимым. Люди ползали по полу, кричали, толкались и хватались друг за друга, как утопающие. Аттия пытался помочь, делая все, что в его силах, чтобы успокоить людей и направить их к организованным зонам безопасности, но казалось, что все они стали безумными, неуправляемыми животными. Сквозь гвалт он услышал сирены, когда полицейские, пожарные и антитеррористические команды прибыли на прилегающую к зданию площадь, сейчас невидимую от дыма. Слепая паника все продолжалась, и продолжалась, и продолжалась... 
И вдруг воздух начал проясняться. Сначала это было незначительное истончение пелены, затем грязно-коричневый свет, но, наконец, и он очистился до состояния приемлемой дымки. Двери вестибюля были широко открыты, и система принудительной вентиляции воздуха, запущенная на полную мощность, громко гудела. И в этот момент в помещение хлынули многочисленные полицейские вместе с несколькими антитеррористическими подразделениями. По мере того, как дымка продолжала рассеиваться, Аттия отметил, что многие люди все еще находится на полу, предпринимая все возможные действия, чтобы спастись — после того, как упали дымовые шашки, они упали плашмя и ползком пытались добраться до безопасных мест.
А затем Аттия увидел нечто, вызвавшее в его сердце животный, незабываемый ужас. Он знал, что будет помнить это до конца своих дней. На полу, повернутое на спину, лежало тело доктора Уэнси Адейеми. Аттия безошибочно понял, что это именно она из-за запоминающегося платья китенге. Но у нее не было головы . Двое телохранителей, которые — как предположил Аттия — защищали ее, также лежали рядом с ней. 
Посреди этой сцены резни растекалась огромная лужа крови и, когда весь масштаб убийственной ситуации дошел до людей, находящихся рядом с ее телом, послышались истерически визгливые крики ужаса и плач. Тем временем телохранители Адейеми в смятении и ярости осматривались, пытаясь обнаружить убийцу. Полиция Нью-Йорка спешно мобилизовалась и принялась выводить толпу запуганных людей, направляя их и выкрикивая указания.
Взглянув через вестибюль сквозь темный дрейфующий дым, заполненный криками испуганных людей, Аттия увидел, что стоящие снаружи служебные машины создают плотную массу баррикад, мигая проблесковыми огнями и завывая сиренами. А экипированные и облаченные в защитные шлемы фигуры прорываются сквозь весь этот дым и громко кричат в мегафоны. 
В этот момент Аттия подумал, что он попал в ад.

37

Брайс Гарриман поднимался на вершину здания «ДиджиФлуд», и, стоя в стеклянном лифте, наблюдал, как вестибюль уменьшается под ним до размера небольшого пятна. Сам Антон Озмиан попросил его о встрече, и этого, конечно, было более чем достаточно, чтобы раззадорить любопытство Гарримана — но в то же самое время его одолевали и другие мысли. 
Прежде всего он думал об убийстве доктора Уэнси Адейеми. С того момента, как он накануне дал интервью «Утру Америки», Гарриман стал всеобщим любимцем города, и каждое его предсказание воспринималось чуть ли не наравне с Евангелиями. Это было замечательное пьянящее чувство. А это новое убийство — к слову сказать, весьма трагическое — было похоже на внезапный удар под дых. На первый взгляд, обезглавливание — и, в частности, характер жертвы — казалось, не имели ничего общего с ранними смертями. Но в этом-то и заключалась проблема. Гарриман понимал, что его господство над историей Палача зависит от подтверждения его теории. В этот день он уже получил три звонка от своего редактора, который спрашивал, не раскопал ли он еще какой-нибудь компромат. 
Компромат . Ему был жизненно необходимо компромат — скелеты в шкафу этой святой женщины, этой Матери Терезы, которая только что получила Нобелевскую премию мира. 
Там просто обязаны были быть скелеты , — рассуждал он, — или это все просто не имеет смысла . 
Итак, в те часы, которые последовали за новостями о смерти Адейеми, он начал отчаянный поиск ее грязного, но хорошо спрятанного прошлого. В поисках любой, даже мельчайшей, скрытой информации, он переговорил со всеми, кого только смог найти и кто мог знать хоть что-нибудь о жертве, надавливая на людей, вынуждая их раскрывать то, что, по его мнению, они скрывали. И как только он закончил, то осознал, что оказал сам себе медвежью услугу — если он не сможет нарыть компромат на эту женщину, то его теория, его авторитет и его господство над этой историей будут под угрозой срыва. 
В самый разгар этих безумных поисков он получил загадочную записку от Озмиана, в которой тот попросил его приехать к нему в офис в три часа дня.
У меня есть важная информация касательно ваших поисков , — гласила записка. И ни слова больше. 
Гарриман прекрасно знал репутацию Озмиана: он слыл безжалостным предпринимателя, хотя слово «узурпатор» подходило бы ему больше. Озмиан, вероятно, разозлился на него за то, что он взял интервью у его бывшей жены Изольды, и, конечно же, он рассердился на всю ту всплывшую грязь о его дочери, которую Гарриман опубликовал в «Пост». Но Брайс рассудил, что это не так уж и страшно: он и раньше имел дело с рассерженными людьми. Он ожидал, что эта встреча с Озмианом будет похожа на один длинный вопящий монолог. Тем лучше! Все будет записано, если только в особом порядке ему не запретят это сделать. Большинство людей не понимали, что, имея дело с прессой, пребывая в состоянии ярости, они часто делали возмутительные и весьма подходящие для цитирования громкие заявления. Но даже если в этот раз все будет иначе, Гарриман все еще не мог отделаться от мысли, что у Озмиана действительно могла быть «важная информация касательно его поисков» — возможно, поисков темного прошлого Адейеми — и он не осмелился отказаться от возможности заполучить ее. 
Когда двери лифта открылись, он вышел на верхнем этаже небоскреба «ДиджиФлуд», объявил о своем приходе секретарю, а затем позволил лакею сопроводить себя через несколько помещений, пока тот, наконец, не подвел его к паре массивных дверей из березовой древесины с маленькой, вмонтированной в одну из них, дверью. Прислужник постучал, и до них донеслось «войдите». Путь был свободен, и Гарриман переступил порог, в то время как лакей отступил назад, Его поведение напоминало поведение служки в присутствии монарха. Он послушно закрыл за собой дверь и тихо исчез. 
Гарриман очутился в строго оформленном угловом кабинете с великолепным видом на Бэттери и Всемирный торговый центр. За огромным мраморным столом из черного гранита сидел мужчина. Он узнал тонкие аскетичные черты Антона Озмиана. Мужчина взглянул на него, но при этом не выказал никаких эмоций — его глаза почти не мигали, напоминая тем самым хищные глаза ястреба.
Перед столом стояло несколько кресел. На одном из них сидела женщина. Внешне она совсем не походила на сотрудницу — слишком небрежно ​​она была одета, хотя в чувстве стиля отказать ей было трудно. Репортер задавался вопросом, что она делает в кабинете магната. Подруга или любовница? Но слабая улыбка, играющая на ее губах, казалось, предполагала что-то еще. 
Озмиан указал Гарриману на одно из пустующих кресел, и репортер сел. 
Комната погрузилась в тишину. Эти двое не сводили с Гарримана глаз, всем своим видом нагоняя на него нешуточную тревогу. Когда показалось, что никто из них не планирует ничего говорить, Гарриман заговорил сам.
— Мистер Озмиан, — сказал он, — я получил вашу записку, и так понимаю, что у вас есть информация, которая имеет отношение к моему текущему расследованию…
— Ваше «текущее расследование», — повторил Озмиан. Его тон был безликим и лишенным эмоций, как и его взгляд. — Давайте не будем терять время. Ваше текущее расследование  подвергло мою дочь жестокой клевете. И не только это. Вы опорочили ее образ, воспользовавшись тем, что из могилы она не сможет защитить себя. Поэтому я  буду защищать ее. 
Это было то, что Гарриман и ожидал услышать, произнесенное в более контролируемой манере.
— Господин Озмиан, — сказал он, — я сообщил факты. Простые факты, как они есть.
— Факты можно и нужно сообщать справедливым и беспристрастным образом, — сказал Озмиан. — Назвать мою дочь человеком, «не представляющим никакой ценности » и сказать, что «с ее смертью мир стал только лучше » — это не сообщение. Это надругательство над ее репутацией. 
Гарриман собирался ответить, но Озмиан внезапно поднялся из-за своего стола, подошел к нему и сел на соседнее с ним кресло. Репортер оказался зажат между ним и его странной компаньонкой.
— Мистер Гарриман, мне хочется думать о нас обоих, как об адекватных, здравомыслящих людях, — продолжил Озмиан. — Если вы гарантируете, что не скажете или не напишите больше ни слова во вред моей дочери и вдобавок опубликуете несколько положительных очерков, способных если не восстановить ее доброе имя, то хотя бы смягчить причиненный ее памяти вред, я обещаю, что нам больше не придется возвращаться к этому разговору. Заметьте, я даже не попрошу вас написать прямое опровержение той оскорбительной лжи, которую вы уже сообщили. 
Это прозвучало слишком уж мягко , — подумал Гарриман, даже немного оскорбленный тем, что на него пытались повлиять подобным образом.
— Извините, но я должен сообщать новости так, как я их вижу. Я не могу позволить себе поступиться этим принципом из страха, что могут пострадать чьи-то чувства. На этом строится журналистика. Я понимаю, что вам неприятно слышать то, что я написал о вашей дочери, и все же я не сообщал о ней ничего, что было бы неправдой.
Наступило короткое молчание.
— Понятно, — сказал Озмиан. — В таком случае позвольте мне представить вам мою сотрудницу, мисс Алвес-Ветторетто. Она объяснит, что произойдет, если вы напечатаете еще хоть слово, порочащее мою дочь. 
Озмиан откинулся на спинку кресла, в то время как женщина, имя которой он не совсем расслышал, подалась вперед.
— Мистер Гарриман, — заговорила она тихим, почти что шелковым голосом, — я так понимаю, вы являетесь основателем и движущей силой фонда Шеннон Круа, благотворительного фонда исследующего рак и названного в честь вашей подруги, умершей от рака матки, — у нее был слабый акцент, трудно определяемый, который придавал ее словам странную четкость. 
Гарриман кивнул. 
— Я также понимаю, что фонд — при поддержке «Пост» — оказался довольно успешен, принес несколько миллионов долларов, и вы входите в его совет.
— Это верно. 
Гарриман понятия не имел, к чему она клонит.
— Вчера на счету фонда было чуть более миллиона долларов. К слову сказать, его лицевой счет записан на имя самого фонда, но попечительскую ответственность за него несете непосредственно вы. 
— И что из этого?
— Сегодня этот счет опустел.
Женщина откинулась на спинку кресла, и Гарриман удивленно моргнул.
— Как?..
— Вы можете проверить сами. Это довольно просто: все деньги с этого счета были переведены на номерной банковский счет на Каймановых островах, открытый вами на ваши реквизиты. Видеозапись с камеры наблюдения и клерки могут засвидетельствовать ваше присутствие там.
— Я никогда не был на Каймановых островах! 
— Конечно же, были. Полетная информация, ваши паспортные данные, четкий электронный след — это все укажет непосредственно на вас.
— Никто в это не поверит!
Женщина терпеливо продолжила.
— Все деньги были переведены со счета фонда на ваш личный оффшорный счет. Вот запись транзакции.
Она потянулась к тонкому портфелю из крокодиловой кожи, лежащему на соседнем столе, извлекла из него лист бумаги и пару раз махнула им перед Гарриманом, прежде чем снова положить его обратно.
— Это чушь. И это не вписывается ни в какие рамки!
— Но так оно и есть. Как вы можете себе представить, в нашей компании много первоклассных программистов, и они провернули прекрасную цифровую кражу, следы которой и приведут к вам. У вас есть одна неделя, чтобы опубликовать положительную статью о Грейс Озмиан. Чтобы облегчить вам работу, мы даже предоставим вам всю необходимую задокументированную информацию. Если вы это сделаете и пообещаете больше не писать о ней, то мы вернем деньги и сожжем финансовый след.
— А если нет? — спросил Гарриман приглушенным голосом.
— Тогда мы просто оставим деньги там, где они есть. Вскоре будет замечено, что они отсутствуют, и тогда разумно проницательное расследование найдет след и вычислит владельца этого номерного банковского счета. Конечно, если у следователей возникнут какие-то проблемы, мы будем рады оказать им небольшую анонимную помощь.
— Это... — Гарриман сделал паузу, чтобы отдышаться, — это шантаж.
— У вас попросту нет ни знаний, ни ресурсов, чтобы обратить все это вспять. Часы тикают. Недостачу денег могут обнаружить в любой момент. Вам лучше поторопиться. 
Озмиан слегка сместился в кресле.
— Как и сказала мисс Алвес-Ветторетто, все действительно довольно просто. Все, что вам нужно сделать, это согласиться с двумя нашими условиями — причем, ни одно из них не будет являться для вас слишком обременительным. Если вы это сделаете, то все будут счастливы, а вы избежите тюрьмы. 
Гарриман едва мог поверить в то, что слышит. Пять минут назад он был блистательным репортером. Теперь его оклеветали как растратчика, использовав его покойную возлюбленную. Пока он сидел, не имея возможности пошевелиться от шока, дюжина сценариев — и ни один из них не сулил ничего хорошего — всплывали в его разуме. Он содрогнулся и понял, что у него нет выбора. 
Гарриман молча кивнул.
— Отлично, — сказал Озмиан, не меняясь в лице. — Сейчас мисс Алвес-Ветторетто даст вам ключевые тезисы для статьи о Грейс. 
Женщина, сидящая по другую руку от Гарримана, снова залезла в свой портфель, достала лист бумаги и передала его репортеру.
— Полагаю, на этом нашу встречу можно завершить, — Озмиан встал и направился к своему столу. — Мисс Алвес-Ветторетто, не могли бы вы сопроводить мистера Гарримана к лифту?

***

Два часа спустя Гарриман лежал на диване в гостиной своей квартиры. Он не мог заставить себя подняться с того самого момента, как, вернувшись из небоскреба «ДиджиФлуд» и проверив онлайн счет фонда, обнаружил что тот действительно опустел. Его прекрасная карьера висела на волоске, став жертвой ловкой и отвратительной схемы шантажа. К тому же его блистательная теория о Палаче лежала в руинах, но он не мог об этом думать — ситуация с Озмианом была куда более устрашающей. Из двух зол, первое было наихудшим: сколь бы ненавистной ни казалась ему мысль загубить свою карьеру, мысль о позоре — о всеобщем осуждении, которое неминуемо наступит, когда люди поверят, что он действительно обчистил фонд памяти своей мертвой подруги — была и вовсе невыносимой. Унижение и скандал, грозящий разразиться после этого, были гораздо хуже гарантированного тюремного срока, который уже маячил над Гарриманом вполне вероятным исходом.
Но что он мог сделать? Как он собирался написать эту статью о Грейс Озмиан, на которой настаивал ее отец, сделав ее образ достойным и перевернув его с ног на голову? Возможно, ему и удастся описать какую-то часть ее человеческих интересов, тем самым указав на нечто хорошее в жизни Грейс. Он мог бы попытаться позиционировать это как попытку достойной похвалы и создания баланса после всех негативных комментариев, которых она удостоилась. Моральная суть сводилась бы к тому, что даже у самых худших злодеев имелась хорошая сторона. Но его редактор точно этого не одобрит — «Пост» слишком любила своих злодеев. А протолкнуть свою статью в печать под носом у Петовски не представлялось возможным. Он заметит. Однозначно заметит…
Гарриман сжался на диване. Мысли о том, чтобы поддаться на шантаж, заставляли его чувствовать себя усталым и больным — все его существо бунтовало против подчинения этому высокомерному ублюдку миллиардеру. 
Однако чем дольше Гарриман думал об этом, тем больше к нему, как ни странно, возвращалось присутствие духа. У него пока не отняли ни карьеру, ни репутацию. Брайс Гарриман был недавно засиявшей знаменитостью, любимой газетчиками и волнами эфиров. Как там выразился Озмиан? Оскорбительная ложь? Надругательство над репутацией?  Что ж, в эту игру могли играть они оба. Этот шантаж Озмиана станет отдельной — не менее прекрасной историей, чем история Палача. За ним — за Гарриманом — стоит поддержка всей мощи «Пост», от Пола Петовски до издателя Бивертона. Более того, у него все еще есть поддержка всех жителей Нью-Йорка. 
Он не собирался поддаваться на это дерьмо. Пришло время , — подумал он, провести еще одно журналистское расследование — но на этот раз касательно Антона Озмиана . В целом, Гарриман был уверен, что он нароет достаточно компромата в прошлом Озмиана, чтобы перевести стрелки и нейтрализовать эту махинацию. И кто знает? Возможно, эта история поможет отвлечь внимание от его проблем с покойной Адейеми из Организации Объединенных Наций. 
Внезапно вдохновленный новой целью, он вскочил с дивана и направился к своему ноутбуку.

38

Когда д’Агоста со стороны Второй Авеню перешагнул порог Нигерийской Миссии при Организации Объединенных Наций, он сразу же почувствовал тягостную дымку трагедии, витавшую в воздухе вестибюля. И она не имела никакого отношения к внешним ограждениям или к внушительному присутствию полиции в дополнение к нигерийской службе безопасности. Она была связана с тем, что все, кто попадал в поле видимости лейтенанта, носили на плечах черные повязки, ходили с опущенными лицами и хмурыми тенями проскальзывали мимо него. Разговоры же, которые происходили среди нескольких небольших групп людей, звучали только вполголоса и приглушенными тонами. Здание Миссии выглядело так, будто кто-то вырвал из него сердце. И, по сути, так оно и было — Нигерия только что потеряла доктора Уэнси Адейеми — свою гражданку, весьма перспективного и подающего огромные надежды выдающегося государственного деятеля, недавнюю лауреатку Нобелевской премии. Ее жизнь отнял Палач. 
И все же д’Агоста был уверен, что доктор Адейеми не была такой уж святой, какой ее пытались показать. Это попросту не соответствовало теории, которой он придерживался и которую с энтузиазмом одобрила целевая рабочая группа Департамента полиции Нью-Йорка. Он был уверен, что где-то в биографии этой дамы есть нечто жестокое и грязное, о чем узнал убийца. Сегодня днем, только чуть ранее, он позвонил Пендергасту и обсудил с ним разные способы того, как лучше обнаружить преступление, которое — как Д’Агоста знал — точно должно было быть скрыто где-то в прошлом этой женщины. В конце концов, Пендергаст предложил организовать опрос в Нигерийской Миссии, побеседовать с кем-то, кто близко знал доктора Адейеми и пообещал немедленно все устроить. 
Д’Агоста и Пендергаст прошли через несколько уровней охраны, множество раз показав свои жетоны, пока, наконец, они не оказались в офисе поверенного в делах Нигерийской Миссии. Он знал об их визите и, несмотря на присутствие множества людей и тяжелую атмосферу трагедии, окутавшей все здание, сам сопроводил их по коридору к невзрачной двери с табличкой «Обадже, Ф.». Он открыл ее, впустив гостей в небольшой аккуратный офис — такой же аккуратный, как и сам его владелец, который сидел за безупречным столом. Он был невысоким и жилистым мужчиной с коротко стриженными седыми волосами. 
— Мистер Обадже, — обратился к нему поверенный твердым голосом, — это те люди, о которых я вам говорил и которым просил уделить несколько минут вашего времени. Специальный агент Пендергаст из ФБР и лейтенант д’Агоста из полиции Нью-Йорка. 
Мужчина поднялся из-за стола. 
— Разумеется.
— Спасибо, — отозвался поверенный. Он кивнул Пендергасту и д’Агосте, затем повернулся и покинул кабинет с таким видом, словно только этим утром лишился близкого родственника. 
Мужчина за столом оглядел своих гостей.
— Я Фенуку Обадже, — представился он. — Административный помощник постоянного представительства при Миссии ООН. 
— Мы очень благодарны, что вы нашли время поговорить с нами, несмотря на эту страшную трагедию, — кивнул Пендергаст. 
Обадже также отозвался кивком.
— Прошу, присаживайтесь.
Пендергаст сел, и д’Агоста последовал его примеру. Административный помощник?  Неужели этот по-настоящему королевский прием им устроили у какого-то служащего нижнего звена? И это лучший, кого сумел найти Пендергаст?  Лейтенант был разочарован, однако решил воздержаться от осуждений, пока они не поговорят с этим дипломатическим сотрудником.
— Для начала, — заговорил Пендергаст, — позвольте мне выразить вам свои глубочайшие соболезнования. Это ужасная потеря — не только для Нигерии, но и для всего мирного сообщества.
Обадже склонил голову в знак признательности. 
— Насколько я понимаю, вы хорошо знали доктора Адейеми, — продолжил Пендергаст. 
Обадже снова кивнул. 
— Мы, можно сказать, выросли вместе. 
— Превосходно. Мой коллега лейтенант д’Агоста хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказав это, Пендергаст взглянул на своего друга. 
Лейтенант тут же все понял. Он ведь горел желанием снять покров святости с Адейеми и нарыть на нее какой-нибудь компромат, и Пендергаст любезно предоставил ему эту возможность. Очко в его пользу. Д’Агоста немного сдвинулся на стуле.
— Мистер Обадже, — начал он, — вы только что сказали нам, что практически выросли вместе с доктором Адейеми. 
— Это лишь фигура речи. Мы вместе учились в университете. Государственный Университет Бенуэ в Макурди. Мы оба были в числе его первых выпускников в 1996-м, — сквозь скорбное выражение, которое практически не сходило с его лица, на мгновение прорвалась улыбка гордости. 
Д’Агоста достал блокнот и сделал пометку. 
— Простите, Бенуэ? 
— Один из новых штатов Найроби, основанный в 1976-м. «Продуктовая Корзина Нации»… 
— Понятно, — д’Агоста продолжил записывать. — И вы хорошо знали ее в университете?
— Мы были достаточно хорошо знакомы — как в школе, так и в последующие годы. 
В последующие годы. Хорошо . 
— Мистер Обадже, я понимаю, что сейчас вы переживаете очень тяжелое время, но я обязан попросить вас быть с нами как можно более откровенным. Мы пытаемся раскрыть серию убийств не только доктора Адейеми, но и еще нескольких человек. На данный момент все, что я слышал о докторе Адейеми, было преисполнено похвал и почестей. Люди практически называют ее святой.
— По сути, в Нигерии ее действительно таковой считали.
— Почему?
Обадже развел руками, как будто причин было слишком много, чтобы все их перечислять.
— Все дело в ее достижениях. Она стала самым молодым губернатором штата Бенуэ, где ввела множество мер, направленных на борьбу с бедностью, улучшение системы образования и тому подобное, прежде чем она переехала в Лагос. Она создала множество клиник для ВИЧ-инфицированных в Западной Африке. Кроме того, она почти в одиночку учредила широкий спектр образовательных программ. Несмотря на постоянные угрозы, она, не задумываясь о своей безопасности, продолжала нести свое мирное послание нашим сопредельным государствам. Все эти ее инициативы спасли многие тысячи жизней.
— Звучит очень впечатляюще, — д’Агоста продолжал конспектировать. — Но я часто замечал, мистер Обадже, что когда кто-то особенно быстро добивается многого в жизни, он делается этого, идя по чужим головам. Надеюсь, вы простите мне мой вопрос, но… могла ли доктор Адейеми достичь такого успеха за чужой счет? 
Обадже нахмурился, словно не понял вопроса. 
— Прошу прощения? 
— Она переходила кому-нибудь дорогу во имя личных достижений?
Обадже резко отрицательно покачал головой. 
— Нет. Нет, конечно же, нет. Это было не в ее правилах.
— А что насчет ее прошлого? Ее семьи? Вы когда-нибудь слышали о них какие-либо слухи? Я имею в виду проступки или нечто подобное. Может, ее отец, к примеру, сколотил свое состояние какими-то незаконными деловыми методами? 
— Ее отец умер, когда ей было двенадцать. Вскоре ее мать ушла в монастырь, а единственный брат поступил в семинарию и, в конце концов, стал священником. Уэнси пробила себе дорогу в мир совершенно самостоятельно — и она сделала это честно . 
— Остаться одной в таком юном возрасте — это тяжело вне зависимости от того, где вы живете. Возможно, она действовала в обход законов, чтобы достичь желаемого, или… вы ведь человек мира, мистер Обадже, вы же понимаете, что она могла быть вынуждена зарабатывать себе на жизнь с помощью определенных, хм, старых, как мир, способов?
Печальный взгляд Обадже теперь стал выражать изумление и обиду. 
— Конечно, нет, лейтенант! Честно говоря, направление ваших вопросов меня шокирует и беспокоит. 
— Примите мои извинения. 
Лучше ненадолго сбавить обороты.  
— Я просто пытаюсь установить, были ли у нее враги, которые могли желать ей зла или смерти. 
— У нее точно были враги. Группы джихадистов яростно выступали против ВИЧ-клиник, которые она создавала, а также против ее образовательных программ для женщин. Мне кажется, в своем расследовании вам лучше двигаться в этом  направлении. 
— Доктор Адейеми была замужем? 
— Нет. 
— А были ли мужчины — или, возможно, женщины — с которыми она состояла в отношениях? Я имею в виду, особенно близкие отношения. 
Обадже с особым нажимом ответил твердое «Нет». 
Д’Агосте не потребовалось много времени, чтобы зафиксировать этот ответ, но он создал видимость, что делает еще несколько записей. Наконец он снова поднял глаза. 
— Вы сказали, что знали ее как во время учебы, так и после. 
Обадже кивнул. 
— Какое-то время, да. 
— Тогда — и снова прошу у вас прощения за грубость, но мы обязаны задавать столь неудобные вопрос — за все то время до вас доходили какие-либо сплетни о ней, которые могли бы плохо на ней отразиться?
Теперь Обадже поднялся. 
— Нет, и, честно говоря, я снова озадачен направлением ваших вопросов. Вы пришли в мой кабинет с очевидным намерением запятнать репутацию хорошего человека. Позвольте мне сказать вам, лейтенант, что ее репутация безупречна, и вы ничего не найдете, что могло бы привести вас к иному заключению. Я не знаю, какова причина вашего крестового похода, но больше не собираюсь поддерживать этот фарс. Эта встреча окончена. А теперь, господа, любезно прошу вас покинуть мой кабинет и само здание. 

***

Выйдя на улицу, д’Агоста сердито сунул свой блокнот в карман пальто. 
— Я должен был ожидать этого, — прорычал он. — Они же готовы ее канонизировать! Превращают эту женщину в мученицу, — он покачал головой. — Административный помощник. Боже! 
— Мой дорогой Винсент, — заговорил Пендергаст, плотнее закутывая в пальто свое тощее тело. — Позвольте мне немного рассказать вам о мистере Обадже. Вы ведь слышали, как он сказал вам, что доктор Адейеми стала самым молодым губернатором штата Бенуэ?
— Да. И? 
— Дело в том — и он не сказал вам об этом — что он также являлся кандидатом на этот пост. В то время политическая карьера Обадже находилась на подъеме. На него возлагали большие надежды, но он разгромно проиграл выборы. После этого его карьера покатилась под откос. И теперь вы видите его здесь в роли административного помощника по делам Нигерийской Миссии. Его карьера оказалась разрушена благодаря доктору Адейеми — хотя, разумеется, это произошло не по ее прямой вине.
— К чему вы клоните? 
— Простым языком, вот, к чему: я выбрал его для этого интервью, потому что у него было больше всех причин унизить и очернить ее. 
— Хотите сказать, подгадить  ей?
— Ваш жаргон, как всегда, безупречен. Так точно. 
Д’Агоста немного пожевал губу, размышляя. 
— Почему, черт возьми, вы не сказали мне этого до  начала интервью?
— Если бы я это сделал, вы не стали бы так сильно давить на него. Я решил скрыть от вас эту информацию, чтобы впоследствии избавить вас от многих часов бесплодных исследований и дальнейших допросов. Вы можете потратить месяцы на охоту за призраками, но, боюсь, вы ничего не обнаружите. Истина ровно настолько же проста, насколько она таковой выглядит: эта женщина — святая. 
— Но этого не может быть! Это не вписывается в нашу теорию… 
— Ах, но ведь это же не «наша» теория. 
— Разве вы с ней не согласны? 
Пендергаст поколебался. 
— Я хочу сказать, что мотив для всех этих убийств, конечно же, существует. Но это не тот мотив, который вы, полицейское управление и весь город считаете верным. 
— Я… — начала д’Агоста, но от потрясения не нашел, что сказать. Он чувствовал, что его надули, им манипулировали и держали его в неведении. Это был типичный Пендергаст, поэтому удивляться здесь было нечему, однако сейчас лейтенант почувствовал себя еще и оскорбленным, что незамедлительно вызвало в нем раздражение. И кое-что еще. — О, я понял, у вас есть теория получше. Которую вы, разумеется, припрятали и, как обычно,  держите в тайне ото всех. 
— Необоснованно я никогда так не поступаю. И моим недоговоренностям всегда есть логическое объяснение.
— Тогда давайте послушаем эту вашу блистательную теорию.
— Я не говорил, что у меня есть теория. Я лишь сказал, что ваша — ошибочна. 
Услышав это, д’Агоста резко рассмеялся. 
— Отлично, черт возьми, тогда идите и сами гоняйтесь за своими блистательными теориями. А я пойду и сделаю то, что должен !
Если Пендергаст и был удивлен этой необоснованной вспышкой ярости, то никоим образом этого не показал. Лишь его светло-серые глаза распахнулись чуть шире. Он ничего не сказал, но через секунду или две просто кивнул, тихо повернулся на каблуках своих английских туфель ручной работы и начал удаляться прочь по Второй Авеню. 

39

На этот раз, когда Пендергаст прибыл с визитом в компанию «ДиджиФлуд», его «Роллс-ройс» не сопроводили на частную парковку Антона Озмиана. Более того, его даже не пустили в корпоративный гараж. Проктор был вынужден припарковаться в лабиринте улиц Нижнего Манхэттена. К тому же на этот раз Пендергаст не смог подняться на верхний этаж на частном лифте — ему пришлось заходить в здание через главный вход с остальной массой людей и сообщать свое имя службе безопасности. Его удостоверение ФБР стало достаточным поводом, чтобы миновать трех охранников на контрольно-пропускном пункте и добраться до лифта, который доставил его наверх, но там, у входа в кабинет президента, навевающий мысли о стиле Дзен, его встретили два громилы, одетых в тесные темные костюмы. Оба они выглядели так, как будто могли колоть бразильские орехи костяшками своих пальцев. 
— Специальный агент Пендергаст? — спросил один из них хриплым голосом, читая текстовое сообщение на своем мобильном телефоне. 
— Он самый. 
— У вас на сегодня не назначена встреча с мистером Озмианом. 
— Я несколько раз пытался о ней договориться, но, увы, безуспешно. И я подумал, что, возможно, мое личное появление здесь сумеет привести к более благоприятному результату. 
Эта тирада, произнесенная в привычной мягко-медовой аристократичной манере Пендергаста, не произвела на охранников абсолютно никакого впечатления. 
— Мистер Озмиан не принимает посетителей без предварительной записи. 
Для создания пущего эффекта Пендергаст на мгновение замешкался. Затем, в очередной раз, он засунул бледную руку в карман своего черного пиджака и извлек бумажник со значком и удостоверением ФБР. Продемонстрировав его в открытом виде сначала одному охраннику, затем другому, он позволил своим уполномочивающим отличительным знакам оставаться перед взором каждого из них примерно по десять секунд. Покончив с этим, он сделал вид, будто изучает их именные таблички и, вроде как, запоминает их.
— Просьба о встрече была простой вежливостью, — произнес он, позволяя стальным ноткам промелькнуть в его мягком голосе. — Как специальный агент Федерального Бюро Расследований, занимающийся текущим делом об убийстве, я отправляюсь туда, куда сочту нужным, тогда, когда мне это угодно, если на то у меня есть веские мотивы. Теперь я предлагаю вам поговорить с вашими непосредственными начальниками и незамедлительно организовать мне аудиенцию у мистера Озмиана. В противном случае у каждого из вас будут большие неприятности. 
На обоих громил эта речь мгновенно произвела должное впечатление. Они неуверенно переглянулись. 
— Подождите здесь, — запинаясь, произнес один из них. После чего он повернулся, пересек большую зону ожидания и исчез за парой дверей из березовой древесины, в то время как второй продолжил стоять на страже. 
Прошло пятнадцать минут, прежде чем охранник вернулся. 
— Следуйте за нами, пожалуйста. 
Они прошли через двойные двери, и сразу за ними попали в скопление внешних офисов. Но вместо того, чтобы пробраться через этот лабиринт к следующим массивным дверям, которые вели в личный кабинет Озмиана, охранники увели Пендергаста в другую сторону, в боковой коридор, каждая дверь внутри которого была закрыта. Остановившись напротив одной из них, один из охранников постучал. 
— Войдите, — раздался голос. 
Охранник открыл дверь и жестом указал Пендергасту войти внутрь, а затем, сам оставшись в коридоре, тихо закрыл за агентом дверь. Пендергаст оказался в хорошо оборудованном офисе с видом на здание Вулворт. Одна из стен кабинета была от пола до потолка заставлена стеллажами с книгами по юриспруденции. За аккуратным столом сидел худой лысеющий мужчина в круглых очках, которые делали его немного похожим на сову. Он нейтрально воззрился на Пендергаста, и его губы тронуло что-то вроде легкой и ироничной улыбки, которая почти мгновенно исчезла. 
— Специальный агент Пендергаст, — произнес он высоким твердым голосом и указал на несколько стульев, расположенных напротив его стола. — Прошу вас, присаживайтесь. 
Пендергаст сел. От трех сотрудников службы безопасности до двух телохранителей и одного адвоката — интересная прогрессия. 
— Меня зовут Уайлман, — представился мужчина за столом. — Я — адвокат господина Озмиана.
Пендергаст склонил голову. 
— Мне сообщили, что вы проинформировали сотрудников мистера Озмиана о том, что, выполняя свою работу в качестве агента ФБР, вы имеете право приходить и уходить, когда вам будет угодно, и при желании опрашивать всех и каждого. Мистер Пендергаст, мы оба знаем, что так это не делается. Я не сомневаюсь, что господин Озмиан будет рад поговорить с вами, но только если у вас на это будет постановление суда.
— У меня его нет. 
— В таком случае мне очень жаль. 
— Учитывая тот факт, что я расследую смерть его дочери, я имел смелость предположить, что господин Озмиан будет заинтересован помочь мне в дальнейшем расследовании. 
— И это так! Но я так понимаю, мистер Пендергаст, что вы уже говорили с мистером Озмианом. Он согласился на беседу с вами, которая, к слову говоря, оказалась для него чрезвычайно болезненной. Он также помог вашему расследованию, опознав тело своей дочерью, что было для него еще более трудным шагом. В свою очередь, в ответ на это сотрудничество, вы отплатили ему лишь полным отсутствием прогресса по этому делу и шокирующим молчанием следователей. В результате, он не видит причин, по которым должен подвергать себя дальнейшим болезненным опросам — особенно учитывая то, что он не верит в то, что вам или полиции Нью-Йорка удастся раскрыть это дело. Мистер Озмиан уже предоставил вам всю возможную информацию о своей дочери. Я бы посоветовал вам перестать давить на него и сосредоточиться на раскрытии этого дела. 
— Дел , — поправил Пендергаст. — В общей сложности погибло уже четырнадцать человек. 
— Мистер Озмиан может позволить себе не беспокоиться о других смертях. Если только речь не о смертях людей, которые каким-либо образом могут помочь раскрыть убийство его дочери. 
Пендергаст медленно откинулся на спинку стула. 
— В таком случае, общественности может быть интересно, что мистер Озмиан отказывается сотрудничать со следствием. 
Теперь настал черед Уайлмана откинуться на спинку кресла, в то время как на его бледном лице сверкнула снисходительная улыбка. 
— Имя мистера Озмиана в течение многих лет выставлялось перед публикой в, скажем так, нелестном свете, — адвокат сделал многозначительную паузу. — Позвольте сказать вам прямо — заранее прошу меня простить за вульгарность — но мистеру Озмиану плевать с высокой колокольни на то, что думает общественность. В настоящее время у него только две проблемы: управление компанией и поимка убийцы его дочери. 
Поразмыслив над этим, Пендергаст понял, что адвокат сказал ему правду: как царь Митридат, который принимал все больше доз яда, пока не перестал быть восприимчив к его воздействию, Озмиан все меньше заботился о своей репутации. Это сделало его обычные методы угроз и сопутствующего шантажа неэффективными. 
Жаль.
Но он не собирался отступать. Агент постучал по нагрудному карману своего пиджака, который на самом деле был пуст, с выражением предельного спокойствия. 
— Как бы то ни было, недавно мы совершили незначительный прорыв, и ФБР хотело бы поделиться им с мистером Озмианом. Он не только найдет это интересным, но и сумеет предоставить информацию, которая позволит нам продолжить расследование в более быстром темпе. В настоящее время это открытие является конфиденциальным, поэтому я не стал упоминать о нем раньше. Посему я попросил бы вас сразу же забыть о его упоминании, как только вы снова попросите мистера Озмиана об аудиенции для меня. 
Примерно пару секунд они оценивающе смотрели друг на друга. А затем едва заметная улыбка снова возникла на лице адвоката. 
— Потрясающая новость, агент Пендергаст! Если вы просто дадите мне описание того, что вы прячете в своем кармане, я немедленно сообщу об этом мистеру Озмиану. И я не сомневаюсь, что, если прорыв и впрямь столь многообещающий, он не преминет тотчас же с вами встретиться. 
— Протокол требует, чтобы я передал информацию лично, — ответил Пендергаст. 
— Конечно-конечно. После того, как я передам ему описание. 
Комната погрузилась в тишину. Через мгновение Пендергаст убрал руку от кармана пиджака и встал. 
— Простите, но эта информация доступна только для самого мистера Озмиана. 
При этом улыбка адвоката — или, скорее, ухмылка — сделалась немного шире. 
— Разумеется, — кивнул он, тоже поднимаясь. — Когда  у вас будет судебное постановление, можете показать ему, все, что пожелаете. А сейчас могу я проводить вас до лифта?
Не говоря больше ни слова, Пендергаст последовал за адвокатом прочь из его кабинета, после чего они прошествовали через огромное помещение с высокими потолками, по которому эхом разносились их шаги, направляясь в сторону дверей лифта. 

40

«Тюильри» — ресторан, отмеченный тремя звездами Мишлен — располагался в тихом жилом квартале Ист-Сикстис, недалеко от Мэдисон-Авеню. Этим вечером накануне Нового года в зале было людно, и дела у владельца ресторана шли довольно оживленно. «Тюильри» был одним из редчайших экземпляров французских ресторанов старого стиля в Нью-Йорке — все здесь было отделано темным деревом и патинированной кожей. Зал представлял собой полдюжины отдельных комнат, больше напоминавших элегантные уютные закутки, заставленные диванчиками, которые прятались от любопытных глаз в укромных уголках, украшенных масляными полотнами в тяжелых позолоченных рамах. Всюду сновало множество официантов и прочих представителей обслуживающего персонала — помещение буквально кишело ими, как травматологическое отделение больниц кишит медицинскими работниками. Официанты бросали на гостей обворожительно-заискивающие улыбки и были всегда приветливы и милы. 
Здесь полдюжины мужчин в одинаковых накрахмаленных белых рубашках по первому зову многоуважаемого гостя почти одновременно срывали серебряные колпаки с тарелок, расставленных по периметру большого стола. Они действовали с точностью вышколенных солдат на парадной площади, когда демонстрировали изысканные блюда, скрытые под ними. Вот, старший официант представил на суд гостя прекрасное филе дуврской камбалы, которое доставили из Англии аккурат этим утром. В другой комнате официант умело раскладывал анчоусы, каперсы и яйца в миску Salade Niçoise à la Cap Ferrat под пристальным надзором шеф-повара. 
В дальнем углу, в одной из уединенных комнат «Тюильри», практически полностью скрытые в недрах богато обставленного банкетного зала, на багровых диванчиках сидели заместитель исполнительного директора ФБР Лонгстрит и специальный агент Пендергаст. Они только что покончили с закусками — Лонгстрит расправился с Escargots à la Bourguignonne, а Пендергаст с паштетом и фуа-гра. Сомелье вернулся со второй шестисотдолларовой бутылкой «Мутона Ротшильда» урожая 1996 года — первую дегустировал Лонгстрит, и отослал ее, объявив, что вино отдает пробкой. Теперь принесли вторую, и Лонгстрит бросил на Пендергаста изучающий взгляд. 
Лонгстрит всегда позиционировал себя гурманом и ужинал во многих лучших ресторанах Парижа, когда это позволяли средства и время. В подобных местах ему было почти так же комфортно, как дома, на собственной кухне. Он отметил, что Пендергаст тоже чувствовал себя здесь весьма раскованно. Просматривая меню, его друг задал официанту несколько уточняющих вопросов о нюансах блюд. Любовь к французской кухне и вину была тем, что Лонгстрит и Пендергаст разделяли почти с момента их знакомства, однако Лонгстрит был вынужден признать, что, несмотря на их совместную службу в подразделении спецназа, кроме гастрономических пристрастий он не знал о своем спутнике практически ничего. 
Директор принял бокал с небольшим количеством налитого в него довольно молодого вина первого урожая, который предложил ему сомелье, после чего — предварительно покрутив и изучив цвет и вязкость напитка — он сделал глоток и как всегда замер, чтобы уловить все нотки вкуса. Следом он сделал второй, более объемный глоток. Наконец, он поставил бокал, и кивнул сомелье, который ушел, чтобы декантировать бутылку. После того, как он снова вернулся, чтобы наполнить их бокалы, появился официант. Лонгстрит заказал телячьи мозги, обжаренные в соусе Кальвадос. Пендергаст, в свою очередь, остановил свой выбор на Pigeon et Légumes Grillés Rabasse au Provençal. Официант поблагодарил их за заказ и снова исчез в тускло освещенном уютном зале. 
Лонгстрит одобрительно кивнул.
— Превосходный выбор. 
— Никогда не мог устоять перед трюфелями. Дорогостоящая привычка, но от нее крайне сложно избавиться.
Лонгстрит сделал более долгий, более вдумчивый глоток вина. 
— Эти убийства продолжают терроризировать город, и к тому же они вызвали широкий резонанс во всех слоях общества: среди богатых — потому что они чувствуют себя потенциальными мишенями, и среди рядовых горожан — потому что они ощущают вину, смешанную с трепетом торжества справедливости, из-за того, что сильные мира сего получают по заслугам. 
— Так и есть. 
— Не хотел бы я в это время оказаться на месте твоего приятеля д’Агосты. Сейчас в полицейском управлении царит сущий ад. Мы, к слову, тоже оказались частично накрыты этой волной. 
— Имеешь в виду поведенческий профиль? 
— Да. Точнее, его отсутствие. 
По просьбе Департамента полиции Нью-Йорка Лонгстрит передал дело Палача в отдел поведенческого анализа ФБР в Куантико и запросил психологический профиль убийцы. Серийные убийцы — независимо от того, насколько причудливо они действовали — все попадали под определенный тип, и поведенческий отдел ФБР владел самой большой базой таких типов в мире. Когда на сцене возникал новый убийца, аналитики этого отдела относили его к одному из существующих типов, чтобы на его основе создать психологический профиль — мотивы убийцы, его методы, шаблоны, рабочие привычки и даже такие детали, как социально-экономический фон и примерная модель автомобиля, который он мог водить. Однако на этот раз поведенческий отдел не сумел составить профиль Палача. Убийца не подпадал ни под один ранее известный тип. Вместо профиля Лонгстриту вернули длинный оправдательный отчет, который сводился к одному факту: применительно к этому убийце имеющиеся базы данных Куантико бесполезны. 
Лонгстрит вздохнул. 
— Ты — наш специалист по серийным убийцам, — сказал он. — Что ты будешь делать с этим  кадром? Неужели он действительно такой уникальный, как утверждают наши аналитики? 
Пендергаст склонил голову. 
— Я сам все еще пытаюсь его понять. По правде говоря, я не уверен, что мы имеем дело с серийным убийцей. 
— Как такое возможно? Он убил четырнадцать человек! Или тринадцать, если не считать первую жертву. 
Пендергаст покачал головой. 
— У всех серийных убийц в основе поведения лежит патологическая или психопатическая мотивация. В этом случае мотивация… относительно нормальная . 
— Нормальная? Убийство с обезглавливанием полудюжины человек? Ты сошел с ума? — Лонгстрит почти рассмеялся в голос. Это был классический Пендергаст, который никогда не переставал удивлять, и который, похоже, получал удовольствие, наблюдая за тем, как окружающие реагируют на его возмутительные заявления. 
— Возьмем Адейеми. Я совершенно уверен, что у нее не припасено никаких скелетов в шкафу и никаких грязных историй. К тому же, она не была невообразимо богатой. 
— Тогда текущая теория о Палаче и его мотивации бесполезна.
— Или, возможно… — Пендергаст замолчал, когда им принесли заказ.
— Возможно, что? — спросил Лонгстрит, приступая к своим телячьим мозгам. 
Агент махнул рукой. 
— На ум приходит множество теорий. Возможно, Адейеми — или одна из других жертв — была настоящей  целью, а остальные жертвы были лишь для отвода глаз. 
Лонгстрит попробовал свое блюдо и разочаровался: бледно-розовые телячьи мозги были пережарены. Положив столовые приборы на тарелку, он подозвал официанта и потребовал заменить блюдо на другое. Затем он снова повернулся к Пендергасту. 
— Ты действительно полагаешь, что подобное возможно?
— Скорее всего, нет. На самом деле, едва ли, — агент снова немного помолчал, прежде чем продолжить. — Я никогда не сталкивался с ситуацией, которую было бы настолько  сложно проанализировать. Очевидно, что головы пропали, несмотря на то, что жертвы при этом были окружены надежной охраной. Это единственная общая черта, которая у нас есть на данный момент. Но этого недостаточно, чтобы составить профиль. Он оставляет открытым широкий спектр возможных мотивов. 
— Так что теперь? 
Хотя Лонгстрит никогда бы не признался в этом Пендергасту, но он искренне наслаждался, наблюдая за его умственной работой. 
— Мы должны вернуться к началу, к первому убийству, и уже от него продумывать наши дальнейшие действия. Это ключ ко всему, что произошло с тех пор, по той простой причине, что это начальная точка отсчета. Оно также и самое любопытное из убийств, и мы должны понять все его отличия, прежде чем сможем установить, каким шаблонам он следует. Почему, к примеру, кто-то забрал голову лишь через двадцать четыре часа после того, как девушка была убита? Никого, кроме меня, это, похоже, не беспокоит.
— Ты действительно думаешь, что это важно? 
— Я думаю, что это жизненно  важно. Фактически, ранее днем я заходил к Антону Озмиану, чтобы получить дополнительную информацию. К сожалению, мой обычный набор трюков не позволил мне пройти мимо его свиты охранников, юристов, лакеев, телохранителей и прочих. И с некоторым смущением я вынужден был отступить. 
Лонгстрит подавил улыбку. Он с радостью посмотрел бы на то, как кто-то заставил Пендергаста смутиться — такое происходило крайне редко. 
— Почему я чувствую, что ты подводишь к тому, чтобы обратиться с просьбой? 
— Мне нужна сила твоей должности, Говард. Мне необходим весь авторитет ФБР за моей спиной, чтобы заглянуть в пасть льва. 
— Понимаю, — Лонгстрит позволил себе довольно надолго замолчать, но затем все-таки продолжил: — Алоизий, ты же знаешь, что ты все еще в моем списке облажавшихся? Ты манипулировал мной, заставив нарушить обещание, исполнить которое я поклялся ценой своей жизни. 
— Я прекрасно это понимаю. 
— Хорошо. Я сделаю все, что смогу, чтобы открыть тебе доступ за ту дверь, но затем, это будет только твое шоу. Я выступлю лишь наблюдателем. 
— Спасибо. Этого вполне достаточно. 
Их официант вернулся со свежей дымящейся порцией телячьих мозгов. Он поставил тарелку перед Лонгстритом, отступил на шаг и с трепетом воззрился на гостя, ожидая его вердикта. Заместитель исполнительного директора ФБР отрезал кусочек от края, проткнул его вилкой и поднес дребезжащую массу к губам. 
— Совершенство, — произнес он, наслаждаясь блюдом с полуприкрытыми от удовольствия глазами. 
На этом официант поклонился и с явным чувством удовольствия и облегчения, повернулся и растворился в полумраке зала. 

41

Брайс Гарриман вышел на крыльцо маленького, аккуратного коттеджа, построенного в колониальном стиле и расположенного на жилой улице Дедхема, Массачусетс. Сдержав улыбку, он повернулся, чтобы пожать руку хозяину — физически слабому, но вполне здравомыслящему восьмидесятилетнему старику с тонкой шапкой седых волос, из-за которых его голова блестела, как бриллиант. 
— Огромное вам спасибо за ваше время и за вашу искренность, мистер Сандертон, — сказал Гарриман. — Вы уверены насчет письменных показаний?
— Если вы считаете это необходимым, то да. Это была чертовски ужасная история — я сожалею, что стал ее свидетелем. 
— Я прослежу, чтобы нотариус принес вам к обеду копию для подписания, а к вечеру уже отправил ее мне. 
Снова поблагодарив Сандертона и обменявшись с ним еще одним теплым рукопожатием, Гарриман спустился по ступенькам и направился через дорогу, где у обочины был припаркован его автомобиль. День клонился к вечеру, на дворе стоял канун Нового года, и возвращаться по праздничным пробкам в Нью-Йорк в свою квартиру на Верхнем Ист-Сайде будет чертовски муторно. Но Гарримана это не волновало. Фактически, его на данный момент не волновало ничто, кроме триумфа, который он переживал.
Гарриман придерживался старого изречения: если написать одновременно сразу шести сильным мира сего одинаковое сообщение «Тайна раскрыта  — беги немедленно» , то в бега пустятся они все. В истории, которая нависла над ним, в качестве оружия ему требовался хороший компромат, а кроме ныне почившей Немезиды журналистики Билла Смитбека никто не умел раскапывать компромат лучше Брайса Гарримана. 
Большой прорыв случился сразу после завтрака, когда он просматривал старые газеты пригорода Бостона, где вырос Озмиан. И в газете «Дедхем Таунсмен» он нашел то, что искал. Почти тридцать лет назад Озмиан был арестован за порчу имущества католической церкви Милосердной Богородицы на Брайант-Стрит. Вот и все, что сообщалось, одна-единственная запись, похороненная в старой газете, но Гарриману и этого было достаточно. Звонок в Массачусетс показал, что Озмиана быстро освободили, а обвинение было снято, но это не остановило репортера. В одиннадцать он уже сидел в самолете, направлявшемся в Бостон. К двум он добрался до церкви Милосердной Богородицы и получил список людей — вместе с адресами — которые были прихожанами церкви во время того инцидента. Он постучал всего лишь в три двери, прежде чем ему удалось найти нужного человека — Джайлса Сандертона — который не только вспомнил ту историю, но и оказался ее очевидцем. 
И рассказ, который он поведал, был настоящей бомбой.
В то время как его такси направлялось к аэропорту Логана, Гарриман расположился на заднем сидении, перебирая свои заметки. Около тридцати лет назад Сандертон присутствовал на полуденной мессе — ее проводил отец Ансельм, который был одним из наиболее почитаемых священников той церкви. В тот день посреди проповеди дверь открылась, и в зале появился подросток Антон Озмиан. Не говоря ни слова, он прошел по главному нефу церкви к алтарю, опрокинул его, сорвал с него распятие и, как бейсбольной битой, ударил им отца Ансельма. Священник упал на пол, и подросток продолжил избивать его. Оставив отца Ансельма истекать кровью у основания алтаря, Озмиан бросил на пол окровавленное распятие и, повернувшись, попросту вышел из церкви так же спокойно, как и вошел в нее. На его лице не было никаких признаков гнева — лишь холодная решительность. Прошло несколько месяцев, прежде чем отец Ансельм смог снова ходить и разговаривать, а вскоре после этого он переехал дом для отставных священников и спустя некоторое время скончался. 
Гарриман потирал руки с плохо скрытым ликованием. Все собиралось воедино так быстро, что казалось настоящим волшебством. За завтраком у него еще не было ничего, а сейчас — после полудня — у него на руках имелась история с доказательствами того, насколько жестоким и прогнившим человеком был Озмиан — избить священника распятием почти до полусмерти! — это была жуткая история, но именно такая требовалась, чтобы повлиять на Озмиана. Хотя этот богатей утверждал, что общественное мнение его не волнует, подобное ужасное разоблачение почти наверняка спровоцирует совет директоров освободить его от занимаемой должности. Первоначально «ДиджиФлуд» поддерживалась несколькими ведущими венчурными компаниями и хедж-фондами, не говоря уже о значительных инвестициях со стороны «Майкрософт». Эти компании дорожили своей репутацией, и у них имелся контрольный пакет акций «ДиджиФлуд». Да, Гарриман был уверен, что Озмиана быстро сбросят с его пьедестала, когда найденное им разоблачение будет предано народной огласке. 
Странно, что не последовало никаких обвинений в нападении и разбое. Однако Гарриман быстро обнаружил, что семья Озмиана «пожертвовала» церкви довольно крупную сумму денег. Итак, это стало последней частью головоломки. 
Все складывалось идеально. Даже лучше, чем идеально. Во-первых, у него теперь был материал, который можно было обнародовать, помимо Адейеми, чья святость оказалась для него весьма затруднительным обстоятельством. Во-вторых, это была история, которую Гарриман просто не мог проигнорировать. Когда такси добралось до аэропорта, Гарриман раздумывал над еще одним вопросом. Должен ли он сначала опубликовать эту историю, чтобы с ее помощью нейтрализовать Озмиана? Или ему сначала стоит поговорить с самим Озмианом, лишь угрожая  предать историю огласке, и тем самым принудить магната отменить его собственную схему шантажа.
Обдумывая это, он вспомнил насмешливые слова Озмиана, которые до сих пор громко звучали в его голове, как будто он услышал их только что: «Все действительно довольно просто. Все, что вам нужно сделать, это согласиться с двумя нашими условиями — причем, ни одно из них не будет являться для вас слишком обременительным. Если вы это сделаете, то все будут счастливы, а вы избежите тюрьмы».  Это помогло ему принять решение. Итак, он явится к Озмиану лично и пригрозит уничтожить его этой статьей. Это будет своего рода акт возмездия. На самом деле, он не мог дождаться, чтобы увидеть лицо Озмиана, когда перед его глазами появится эта воскресшая история. 
Гарриман вновь порадовался тому, как блестяще он нашел способ приструнить этого промышленного магната — и побить его в его же собственной игре. 

42

Что за день был у Марсдена Своупа! Акции протеста против богачей начали набирать силу. Твиттер, Фейсбук и Инстаграм пестрели призывами к демонстрациям. Самая многочисленная из них собралась около новой высотки у Парк-Авеню 432 — самого высокого жилого здания мира, где квартиры продавались за сумму до ста миллионов долларов каждая. Каким-то образом это здание, даже несмотря на то, что оно никак не было связано с убийствами, похоже, для демонстрантов стало воплощением, неким символом жадности, излишеств и хвастовства, прекрасным примером того, что супер-богачи захватили город. 
Поэтому Своуп пошел посмотреть, во что вылилась демонстрация, и не был разочарован. Это была настоящая арена: огромные ряды протестующих, которые скандировали лозунги, блокировали входы в здание и создавали вокруг себя заторы. И тут раздался крик, призывающий обстрелять здание яйцами, и всех мгновенно охватил единый порыв. В течение нескольких минут протестующие опустошили соседние магазины на предмет яиц и со всех сторон стали швырять их в фасад, покрывая белоснежный мрамор и блестящие стекла потеками скользкой грязной желтой слизи. Тут же явилась полиция, и район был оцеплен. Своуп едва сбежал — он снял куртку и в своей рясе с грязным воротничком клирика выдал себя за священника. 
Более чем когда-либо, рукопашная схватка убедила Своупа, что насилие не являлось выходом: что богатые и те, кто выступал против них, были частью одного и того же заговора, порождающего ненависть, злобу и жестокость. Теперь Своуп понял, что больше не может ждать — он должен действовать, чтобы остановить безумие, расползающееся во все стороны. 
Было уже начало второго пополудни, когда Своуп пересек Гранд-Ами-Плаза и отправился в зимнюю цитадель Центрального Парка. Идя по Пятой Авеню, он был вынужден пробираться сквозь скопления смеющихся пьяных новобрачных, но теперь, забравшись глубже в парк, он прошел мимо зоопарка и Воллмана-Ринка, их число поредело, а вскоре Своуп и вовсе смог остаться в благословенном одиночестве. 
В голове у него было слишком много мыслей. После последнего убийства город, казалось, закипел. У Парк-Авеню 432 собрался не простой пикет. Возникло еще больше слухов о бегстве богачей. Какой-то парень начал вести блог, каталогизирующий частные самолеты, вылетающие из аэропорта Тетерборо. К тому же он стал сопровождать их фотографиями, сделанными с применением телеобъективов, которые запечатлели миллиардеров и их семьи, садящиеся в свои «Гольфстимы», «Лирджеты» и модифицированные «Боинги-727с». Среди них были менеджеры хедж-фондов, финансовые магнаты, русские олигархи и саудовские принцы. Демонстрации, поддерживающие действия Палача и представляющие собой толпы оборванцев, скандирующих «Долой богачей», также активизировались, причем один из таких пикетов в течение четырех часов блокировал Уолл-стрит, пока полиция, наконец, его не разогнала.
Количество откликов на призыв к костру тщеславия также сильно возросло — фактически, их было так много, что он решил, что настало время привести свои планы в исполнение. Это было настоящее чудо — отозвалось более ста тысяч человек. Одни писали, что находятся на пути в Нью-Йорк, другие, что уже были здесь и ожидали его объявления о том, где и когда состоится костер. Газеты называли Нью-Йорк «Городом Бесконечной Ночи». В принципе, так оно и было, но с Божьей помощью он мог превратить его в Город Бесконечной Праведности. Он покажет всем — и богатым, и бедным, — что все  это изобилие и роскошь являются отлучением от вечной жизни. 
Добравшись до лужайки Шип-Медоу, он решил не останавливаться. Продолжив идти в глубокой задумчивости, он добрел до Молл, повернул на север, прошел фонтан Бетесда, а затем петляющими тропами добрался до Рамбл. Савонарола устроил свой самобытный костер на центральной площади Флоренции. Она была сердцем города, идеальным местом, чтобы донести свое сообщение. Но сегодняшний Нью-Йорк был другим. Никому бы не удалось устроить костер на Таймс-сквер — не только потому, что он был наводнен туристами, но и потому, что здесь все время присутствовало большое число полицейских. Так что все бы закончилось, не успев начаться. Нет — его идеальное место будет большим, открытым и туда можно будет легко добраться откуда угодно. Его последователи, которые принесут свои предмеры роскоши, чтобы сжечь их в огне, должны будут успеть собраться, разжечь костер и побросать в него свои «вещички» — было особенно важно, чтобы их не прервали слишком рано. 
Стоп . Своуп отметил, что его собственные ноги остановились, как будто сами по себе. Он огляделся. Со своего места он видел только несколько отдаленных редких гуляк, спешащих к выходу из парка, и направляющихся домой. Слева же от него возвышался темный массив замка Бельведер, и его зубчатые стены освещались сиянием Манхэттена. За ним стояла монолитная стена жилых зданий Сентрал-Парк-Вест, уходивших на север бесконечной вереницей и разбавленных фасадом Музея естественной истории. А прямо перед ним, представшая во всей красе и раскинувшаяся насколько хватало глаз, лежала Большая Лужайка, которая упиралась в темную стену деревьев, окружающих водоем. 
Большая Лужайка . Даже это название нашло глубокий отклик в душе Своупа. Это действительно было пространство, способное вместить всех тех людей, которые откликнулись на его призыв. К тому же, лужайка располагалась в самом центре города, и сюда всем будет легко добраться. Это идеальное место для костра — и место, которое полиция не сможет оцепить и зачистить. 
В его сознании возникла большая уверенность: как будто ведомые волею неба, его ноги доставили его в идеальное место. 
Он сделал шаг, второй… и затем, ощутив внезапный всплеск эмоций, ступил ногами на траву и заговорил впервые за два дня: 
— Здесь и разгорится костер тщеславия! 

43

Лонгстриту потребовалось довольно много времени, чтобы совершить все необходимые телефонные звонки и оказать все необходимое давление — особенно учитывая праздник — но в час дня в Новый год «Роллс» Пендергаста снова заехал в подземный гараж комплекса «ДиджиФлуд» на Нижнем Манхэттене. Охранники, встретившие их машину, направили их на парковочное место, которое находилось вдали от лифтов, после чего им потребовалась пятиминутная прогулка, чтобы вернуться назад, ко входу, где им отказали в доступе к частным лифтам и вместо этого вынудили подняться по бетонной лестнице, выйти на улицу и войти в здание через главный вестибюль. Здесь же их заставили пройти через дополнительный осмотр службы безопасности. Говард Лонгстрит почувствовал нарастающее раздражение, но промолчал. Это было дело Пендергаста, и, со стороны казалось, что специальный агент проходит через это уверено и невозмутимо, не замечая, что — как полагал Лонгстрит — данная процедура была направлена на их унижение. 
Наконец они миновали пост охраны и поднялись на лифте на верхний этаж. После чего их провели в небольшую комнату без окон, где они сели и вынуждены были ждать, при этом компанию им составлял беспристрастный молодой лакей в дорогом костюме. 
После часа, проведенного в этой комнате, без видимых признаков недовольства со стороны Пендергаста, Лонгстрит, наконец, не выдержал.
— Это возмутительно! — сказал он служащему. — Двум старшим агентам ФБР, работающим над открытым расследованием, чинят препятствия! Мы оказываем Озмиану одолжение, стараясь раскрыть дело его убитой дочери. Так почему же мы вынуждены сидеть здесь и зря тратить время? 
Служащий на это только кивнул.
— Простите, но таковы распоряжения. 
Лонгстрит повернулся к Пендергасту.
— Я собираюсь вернуться на Федерал-Плаза, получить для нас постановление суда — прихватить команду спецназа для верности — и снести дверь этого парня тараном.
— Du calme, Говард, du calme. Очевидно, что все это рассчитано на достижение определенного эффекта — как и в случае с моим визитом сюда два дня назад. Мистер Озмиан хочет продемонстрировать полный контроль над ситуацией. Позволь ему поверить, что у него он есть. Вспомни, что ты сказал мне раньше: это мое шоу, ты — лишь пассивный наблюдатель. Даже из ожидания мы извлекли полезную информацию. 
Лонгстрит сглотнул и откинулся на спинку стула, решив позволить Пендергасту самому разобраться с этим. Им двоим пришлось просидеть в комнате еще полчаса, прежде чем дверь открылась еще раз, и их наконец-то препроводили в личное логово Озмиана. Когда они подошли к огромным двустворчатым дверям в конце обширного помещения, Лонгстрит удивился тому, как много людей работало вокруг них в такой крупный праздник. Видимо, праздники, мало значили для Антона Озмиана. 
Этот монструозный тип собственной персоной сидел за своим массивным столом, положив руки на столешницу и переплетя пальцы на поверхности из черного гранита. Его взгляд был абсолютно бесстрастным. На одном из хромированных кресел, обтянутых кожей, стоящих перед столом сидела какая-то женщина. Казалось, что она была больше заинтересована видом на гавань Нью-Йорка из окна от пола до потолка, чем посетителями. 
После непродолжительного молчания Озмиан жестом предложил Пендергасту и Лонгстриту сесть.
— Специальный агент Пендергаст, — лаконично обратился он, — как приятно снова вас видеть. — Он взглянул на Лонгстрита. — А вы?..
— Говард Лонгстрит, исполнительный директор по делам разведки.
— А, ну конечно. Очевидно, именно вы ответственны за организацию этой встречи. 
Лонгстрит хотел ответить, но Пендергаст удержал его, кратко схватив его за руку. Озмиан ухмыльнулся, продолжая смотреть на Лонгстрита.
— Как бы то ни было, я рад, что вы здесь. Потому что, безусловно, для этого расследования просто жизненно необходима некоторая доля разумности, — далее глава корпорации обратил свое внимание на Пендергаста. — Несомненно, вы пришли убедить меня, что продвигаете дело со всей возможной оперативностью и блистательной гениальностью.
— Нет, — ответил Пендергаст и как отметил Лонгстрит, агент по-прежнему пребывал все в том же невозмутимом состоянии, которое он напустил на себя со времени ожидания осмотра у службы безопасности. 
Было заметно, что Озмиан удивился. Он откинулся на спинку кресла и окинул Пендергаста своим пронзительным взглядом. 
— Хорошо, как скажете. Тогда почему вы здесь?
— Мистер Озмиан, ваша работа предполагает, что вы выкупаете, приобретаете или иным образом поглощаете другие компании и их технологии.
— Это не секрет.
— Справедливости ради стоит заметить, что не все эти компании желают быть приобретенными подобным способом? 
На лице Озмиана возникло выражение удовольствия.
— Верно. Это называется враждебным поглощением. 
— Простите мое невежество. В вопросах бизнеса я неопытен, как ребенок. Что в большинстве случаев представляют собой эти ваши поглощения? Насколько они враждебны ? 
— В большинстве случаев руководители и акционеры оказались счастливы обогатиться.
— Понимаю, — казалось, на мгновение Пендергаст задумался о сказанном, как будто раньше подобное не приходило к нему в голову. — Но были ли такие, которые остались недовольны? 
Озмиан пожал плечами, словно ответ был настолько очевиден, что не заслуживал, чтобы его произносили.
— И снова простите мое невежество, — продолжал Пендергаст все тем же почтительным тоном. — И если эти люди остались недовольны — крайне недовольны — они вполне могли бы возненавидеть вас лично? 
Повисло короткое молчание, в течение которого Пендергаст почти незаметно подался вперед на своем кресле.
— К чему вы клоните? 
— Позвольте мне перефразировать. Вопрос явно получился слишком расплывчатым, потому что я и так уверен, что слишком многие вас ненавидят. Мистер Озмиан, но кто ненавидит вас больше всех ?
— Это смешной вопрос. Поглощение — это хлеб и масло корпоративного бизнеса, и я не обращаю внимания на нытиков, чьи компании я приобрел. 
— Возможно, тогда вы сделали серьезный просчет — тот самый, который привел вас к вашей нынешней неприятной ситуации.
— Неприятной ситуации? Вы имеете в виду смерть моей дочери?
Его лицо потемнело. Лонгстрит понял, что магнат в ярости. Пока Лонгстрит за ним наблюдал, Пендергаст подался вперед еще немного.
— Хорошенько подумайте над моим вопросом, мистер Озмиан, и я спрошу вас еще раз: кто ненавидит вас больше всех ? 
Эмоция, которую Лонгстрит не смог прочитать, промелькнула по лицу Озмиана, прежде чем он овладел своим гневом и снова принял свое отстраненное, слегка надменное выражение.
— Подумайте очень тщательно, — настаивал Пендергаст, теперь придав своему голосу немного равнодушия. — Кто так вас ненавидит, что способен убить вашу дочь и не просто ее выбросить, а вернуться и забрать ее голову?
Озмиан не отвечал, а его лицо сделалось мрачнее тучи. 
Пендергаст выпрямился и указал белым пальцем на главу «ДиджиФлуд».
— Кто настолько вас ненавидит, мистер Озмиан? Я знаю, что у вас в голове крутится некое имя. И, не говоря мне это имя, вы косвенно помогаете человеку, который, возможно, убил вашу дочь.  
Удушающее, невыносимое напряжение заполнило комнату. Оба — Озмиан и его неназванный партнер — теперь неотрывно смотрели на Пендергаста. Выражение лица Озмиана снова стало беспристрастным, но Лонгстрит чувствовал, что за ним, буквально кипят страсти. Прошла минута, затем другая, прежде чем магнат снова заговорил.
— Роберт Хайтауэр, — наконец нейтральным голосом произнес Озмиан.
— Повторите, — сказал Пендергаст. Это был приказ, а не просьба.
— Роберт Хайтауэр. Экс-глава «Байсинхрони».
— За что он вас ненавидит? 
Озмиан поерзал на кресле.
— Его отец был рядовым полицейским из длинной династии Нью-Йоркских рядовых полицейских. Он вырос среди бедняков Бруклина. Но он был математическим гением и разработал алгоритм одновременного сжатия файлов при их передаче в режиме реального времени. Он продолжал совершенствовать его, увеличивая использование пропускной способности, при этом повышая бинарное разрешение. Когда алгоритм смог обрабатывать 32-бита, я им заинтересовался. Он не хотел становиться частью «ДиджиФлуд». Я несколько раз подслащивал свое предложение, но он продолжал мне отказывать. Он сказал, что алгоритм был его детищем, его жизнью. В конце концов, я был вынужден по дешевке скупить акции «Байсинхрони» — сейчас не имеет значения, как  я это сделал. Он был вынужден продать все мне. Почти сразу же он стал обвинять меня в том, что — как он мелодраматически выражался — я «разрушил его жизнь». Подал против меня несколько судебных исков, которые ни к чему не привели и только опустошили его банковский счет. Он звонил мне снова и снова, угрожал меня убить, разорить мою компанию и уничтожить мою семью, пока, наконец, я не был вынужден осадить его, получив запретительное судебное постановление на приближение ко мне. Машина его жены сорвалась с обрыва через год после поглощения его компании. Она находилась за рулем пьяная. Конечно же, я не имею к этому абсолютно никакого отношения.
— Конечно же, — елейно повторил Пендергаст. — Почему вы раньше не делились с полицией этой информацией?
— Вы спросили, кто больше всех меня ненавидит. Я ответил на вопрос. Но есть еще сотни других, которые так же сильно меня ненавидят. Но я не могу представить, чтобы кто-то из них убил невинную девушку и отрубил ей голову.
— Но вы сказали, что Роберт Хайтауэр действительно угрожал уничтожить вас и вашу семью. Вы ему поверили? 
Озмиан покачал головой. Он выглядел растерянным.
— Я не знаю. Люди иногда говорят глупости. Но Хайтауэр... он как будто совсем слетел с катушек, — магнат перевел взгляд от Пендергаста на Лонгстрита и обратно. — Я ответил на ваш вопрос. Теперь убирайтесь. 
Лонгстриту стало ясно, что Озмиан больше не намерен отвечать ни на этот, ни на другие вопросы. 
Пендергаст поднялся. Он слегка поклонился, но так и не протянул руку для рукопожатия. 
— Благодарю вас, мистер Озмиан. И хорошего дня. 
Озмиан ответил слабым кивком. 
Минуты спустя, когда двери лифта с легким шепотом открылись, и они вышли в главный вестибюль, Лонгстрит не смог сдержать смешок.
— Алоизий, — сказал он, по-дружески ударив мужчину по худой спине, — это был настоящий tour de force . Я не думаю, что когда-либо видел, чтобы кто-нибудь настолько искусно менял ход игры. Считай, что ты официально больше не в опале. 
Пендергаст принял комплимент молча.

***

Пересекая обширный вестибюль Брайс Гарриман, который только что через вращающиеся двери вошел с холодной улицы — остановился на полушаге. Он узнал мужчину, вышедшего из одного из лифтов: это был специальный агент Пендергаст, неуловимый федерал, который в той или иной степени фигурировал в нескольких делах об убийствах, о которых он писал на протяжении многих лет. 
Сюда, в «ДиджиФлуд» агента ФБР могло привести только одно: расследование дела Палача. Возможно, он даже допрашивал Озмиана. Наверняка это испортило магнату настроение. Тем лучше. После секундных раздумий репортер поспешил к посту охраны.

44

Лейтенант Винсент д’Агоста сидел в уютной гостиной квартиры, которую он делил с Лорой Хейворд, уныло потягивая «Будвайзер» и слушая завывание автомобильного траффика проходящего под окнами проспекта. Из кухни доносились звуки готовки — скрип дверцы духовки и тихое шипение пламени газовой горелки. Лора, превосходный повар, сейчас была в самом разгаре приготовления новогоднего праздничного ужина.
Д'Агоста догадывался, почему она так старалась — этим она пыталась подбодрить его и заставить забыть о деле Палача... хотя бы на некоторое время. 
Несбыточность этого ее желания наполняла его чувством вины. Он не ощущал себя достойным всех этих усилий — на самом деле, на данный момент он чувствовал, что вообще ничего не достоин. 
Лейтенант допил свой «Будвайзер», угрюмо смял банку и положил ее на журнал, который валялся на краю стола. Четыре таких же раздавленных банки уже покоились там, уложенные в ряд, как убитые часовые. 
Когда Лора вышла из кухни, он вытащил из упаковки последнюю, шестую банку. Если она и заметила пустые, то ничего об этом не сказала — просто села в кресло напротив него.
— Слишком жарко, — сказала она, кивая на кухню. — К счастью, вся трудная часть готовки уже завершена.
— Может, я все-таки чем-нибудь помогу? — спросил он в четвертый раз.
— Спасибо, но делать больше нечего. У меня все будет готово через полчаса — надеюсь, у тебя хороший аппетит. 
Д'Агоста, который ощущал больше жажду, чем голод, кивнул и предпринял еще одну попытку отвлечься и завязать разговор.
— Что, черт возьми, случилось с «Микелобом»? — неожиданно спросил он, резко схватив банку «Бада» и почти обвинительно поболтав ею в руке. — Я имею в виду настоящий  «Микелоб». Раньше это было превосходное пиво, когда оно продавалось в пузатой коричневой бутылке с золотой фольгой на горлышке. Тогда ты действительно чувствовал, что пьешь нечто особенное. А сейчас все сходят с ума от пива, изготовленного в кустарных условиях! Похоже, что они забыли, какой должен быть вкус у классического американского пива. 
На это Лора ничего не ответила. 
Д'Агоста поднял банку, сделал очередной глоток и отставил ее.
— Прости.
— Не извиняйся.
— Нет, стоит извиниться. Я сижу тут и ною, как капризный ребенок. Жалкое зрелище.
— Винни, дело не только в тебе. То же самое происходит со всеми, кого касается это дело. Я имею в виду, оно раздирает весь город. Я даже не могу себе представить, под каким давлением вы все находитесь.
— Над этим делом работает куча моих детективов, но складывается впечатление, что они просто ходят по замкнутому кругу. 
Вероятно, они занимаются им даже в этот печальный новогодний день , — размышлял он. — И это моя вина. У меня никак не получается сдвинуть это дело с мертвой точки . 
Он немного наклонился вперед, понял, что слегка захмелел, и снова откинулся на спинку кресла.
— Это дело действительно ужасное. Эта Адейеми. Я опросил всех, у кого могли быть личные счеты, чтобы убить ее. Ничего. Даже ее враги говорят, что она была святой. Мои люди работают не покладая рук двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Господи, я даже подумываю о том, чтобы самому слетать в Нигерию! Я буквально чувствую , что в ее прошлом есть какое-то глубоко запрятанное дерьмо! 
— Винни, не истязай себя. Хотя бы сегодня. 
И все же он не мог оставить это дело, как есть. Оно напоминало больной зуб, который язык — несмотря на боль — продолжал проверять, трогать и зондировать. А самым худшим было ощущение, от которого д’Агоста не мог избавиться: ощущение, что все это расследование разваливается прямо на его глазах. Как и остальная часть полицейского управления Нью-Йорка и каждый житель города, он был уверен, что все это дело рук какого-то сумасшедшего психопата, избравшего своей целью самых худших из богачей. Бог свидетель, когда Гарриман впервые опубликовал свою разоблачительную статью, для лейтенанта все происходящее безумие обрело смысл — впрочем, как и для всех остальных. Но не имело значения, под какой камень заглядывал лейтенант, он не мог подогнать последнее убийство под установленный мотив — оно просто не соответствовало почерку. 
И потом был еще Пендергаст. Д’Агоста неоднократно думал о том, что сказал ему этот невыносимый человек: «Мотив для всех этих убийств действительно существует. Но это не тот мотив, который вы, полицейское управление и весь город считаете верным ». Он тогда настолько расстроился, что у него снесло крышу. Впрочем, Пендергаст вообще слыл человеком, чертовски легко способным выводить из себя людей. В тот день он позволил себе разнести в пух и прах чужие теории, в то время как свои умозаключения удержал при себе. 
Внезапно для себя Д’Агоста понял, что ему нужно было делать дальше: он должен переориентироваться. В конце концов, после того, как они вышли из представительства Нигерии, Пендергаст не стал утверждать, что Адейеми была абсолютно святой. Этим он просто пытался сказать, что они неправильно смотрят на вещи. Возможно, вместо какого-то периода времени недостойного поведения, Адейеми совершила в своей жизни всего один единственный проступок. Его было бы намного легче скрыть. Правда и найти было бы сложнее. Но рано или поздно все когда-нибудь находится.
От этих мыслей его заставил очнуться стук фарфора — в столовой Лора начала сервировать стол. Оставив недопитое пиво, он встал и подошел к ней, чтобы помочь. За последние несколько минут Д’Агоста обнаружил, что его аппетит весьма разыгрался. Сейчас он ненадолго забудет об этом деле, насладится обществом своей жены и прекрасным ужином... а затем вернется в штаб-квартиру и со свежими силами снова приступит к работе.

45

Сидя в кресле, Изабель Алвес-Ветторетто наблюдала за тем, как ее работодатель прочел три листа, которые Брайс Гарриман вручил ему, а затем перечитал их еще раз. 
Она окинула Гарримана изучающим взглядом. Алвес-Ветторетто могла метко читать людские души. Она чувствовала смесь эмоций, бурлящих в репортере: беспокойство, моральное возмущение, гордость, неповиновение. 
Наконец, Озмиан закончил читать второй раз и, перегнувшись через свой массивный стол, протянул Алвес-Ветторетто черновик газетной статьи Гарримана. Она прочитала его с небольшим интересом. 
Так значит, репортер выполнил свое домашнее задание , — подумала она. Алвес-Ветторетто изучала предания о великих завоевателях мировой истории, и сейчас в ее памяти всплыла цитата Юлия Цезаря: «Я проиграю свою битву только тогда, когда поддамся своей вспыльчивости ».
Она осторожно положила бумаги на край стола. В тот короткий промежуток времени между уходом Пендергаста и появлением Брайса Гарримана, Озмиан был нехарактерно молчалив, и, погрузившись в глубокую задумчивость, что-то детально изучал на своем компьютере. Но теперь его жесты стали быстрыми и выверенными. После того, как Алвес-Ветторетто положила бумаги, она получила от Озмиана молчаливый красноречивый взгляд. Поняв, что он означает, она встала и, извинившись, вышла из офиса. 
Ее дальнейшие действия были тщательно спланированы заранее, и приведение механизма в действие заняло не более пяти минут. Когда она вернулась, Гарриман с триумфом положил еще один лист бумаги на стол Озмиана — похоже, это был экземпляр тех самых свидетельских показаний, которые, как утверждал Гарриман, он получил от очевидца в Массачусетсе. 
Далее пришел черед Озмиана говорить, а Гарримана — слушать.
— И весь этот ваш «контр-шантаж», как вы его называете, состоит из трех частей, — произнес Озмиан спокойным голосом, указывая на черновик статьи. — Вы подробно изложили события тридцатилетней давности, когда я до потери сознания избил отца Ансельма перед толпой прихожан в Церкви Милосердной Богородицы. И у вас имеются письменные показания, подтверждающие это. 
— В общих чертах да. 
Озмиан склонился над столом.
— Общественное мнение никогда меня особо не волновало. Однако должен признаться... — и тут он на мгновение запнулся. Казалось, гнев, наконец, покинул его, и на его лице проступило смиренное выражение. — Должен признаться, что правление «ДиджиФлуд», скорее всего не одобрит утечку данной информации, бросающую тень на компанию. Я хочу вас поздравить, вы обладаете прекрасными следовательскими способностями. 
Гарриман с достоинством принял этот комплимент. 
Озмиан повернулся на своем стуле и на секунду взглянул на панораму за огромным окном. Затем он снова повернулся к Гарриману.
— Похоже, мы находимся в патовой ситуации. Итак, вот что произойдет дальше. Я сниму с вас весь компромат, зачислю средства обратно на счет фонда имени Шеннон Круа и сделаю так, чтобы это выглядело как банковская ошибка. Взамен, когда вы уйдете, вы оставите мне оригинал этих письменных показаний и согласитесь не публиковать ничего о том, что случилось в Церкви Милосердной Богородицы. 
Пока Озмиан говорил, Алвес-Ветторетто заметила, что Гарриман засветился. В своем кресле он буквально раздулся от самомнения и восторга, как павлин.
— А как быть с моими статьями об убийствах?
— Я хотел бы чистосердечно вас попросить, как мужчина мужчину, не пятнать имя моей дочери больше, чем вы уже это сделали. После нее было множество убийств, о которых можно писать все, что угодно. 
Гарриман молча выслушал все это. Когда он заговорил, его голос звучал предельно серьезно.
— Я попробую. Но я должен вас предупредить, что если о вашей дочери появится информация, заслуживающая внимания общественности, мне придется  об этом написать. Вы же понимаете? 
Озмиан открыл рот, как будто собираясь возразить, но в итоге так ничего и не сказал. Магнат немного обмяк в кресле и слегка кивнул, давая понять, что понял. 
Гарриман поднялся.
— Мы закончили. И я надеюсь, что вы вынесли нечто важное из всего этого, мистер Озмиан, а именно, что, несмотря на ваши деньги и власть, давить на прессу было плохой идеей. Особенно, если от лица прессы выступает репортер, настолько опытный и преданный своему делу, как я. Истина всегда найдет выход, мистер Озмиан. 
Как только эта миниатюрная лекция по этике завершилась, репортер развернулся на одном каблуке и — даже не протянув руку для рукопожатия — с видом оскорбленного достоинства направился к двойным дверям. 
Озмиан подождал, пока за Гарриманом не закроются двери. Затем он повернулся и вопросительно взглянул на Алвес-Ветторетто, которая кивнула ему в ответ. И как только она это сделала, то увидела, что напряжение — довольно сильно охватившее Озмиана после встречи с агентом Пендергастом, — теперь, казалось, полностью ушло.

***

Гарриман едва смог удержаться, чтобы не запрыгать от ликования в лифте, пока тот спускался в вестибюль. Его давление сработало! Впрочем, он был уверен, что оно сработает — еще с той темной ночи в своей квартире, за несколько дней до этого. Все, что было сделано, являлось всего лишь своего рода отлично отточенным мастерством репортера. И, по правде говоря, сейчас в разговоре с Озмианом он немного поскромничал: мало кто еще мог бы раскрыть злобные секреты этого человека так же быстро и основательно, как это сделал он сам. 
Он победил. Он встретился на поле брани с великим и ужасным Озмианом, с оружием, выбранным самим магнатом — шантажом — и победил! То, как он полностью уступил, даже в таком больном вопросе, как его дочь, говорило о многом. 
Двери лифта распахнулись. Миновав вестибюль и вращающиеся двери, Гарриман оказался на Вест-Стрит. Его мобильный телефон, который вибрировал один или два раза в течение последних минут его встречи с Озмианом, сейчас снова побеспокоил его вибросигналом. Он вынул его из кармана.
— Гарриман слушает.
— Брайс? Это Розали Эверетт. 
Розали была одной из лучших подруг Шеннон Круа и занимала второе место в совете директоров фонда. Ее голос звучал необъяснимо взволновано.
— Да, Рози. Что случилось?
— Брайс, даже не знаю, как это сказать, и, тем более, не знаю, что с этим делать... но я только что получила по электронной почте целый ряд писем, содержащих кучу документов — финансовых документов. Похоже, их отправили случайно, только пять минут назад. Я не бухгалтер, но, похоже, все активы фонда — чуть меньше полутора миллионов долларов — были переведены с нашего бизнес-счета на частный счет на Каймановых островах, зарегистрированный на твое имя.
— Я-я... — прохрипел он, слишком потрясенный случившимся, чтобы произнести что-то связное. 
— Брайс, это должна быть какая-то ошибка. Ведь так? Я имею в виду, ты же любил Шеннон... Но здесь все написано черным по белому. Все остальные члены правления тоже получали копии. Эти документы — Господи, здесь еще что-то прислали — все они утверждают, что перед праздником ты опустошил банковский счет фонда. Это же какая-то подделка, да? Или, может быть, всего лишь плохая новогодняя шутка? Пожалуйста, Брайс, скажи что-нибудь. Я боюсь…
Со щелчком ее голос оборвался. Гарриман понял, что его пальцы невольно сжались в кулак, оборвав звонок. 
Через мгновение телефон снова зазвонил. После переключения на голосовую почту, он звонил снова, и снова. 
Затем раздался сигнал получения текстового сообщения. Замедленными, странными движениями, как в плохом сне, Гарриман посмотрел на экран своего телефона. 
Сообщение было от Антона Озмиана. 
Почти против своей воли Гарриман нажал панель сообщений на своем телефоне, и послание Озмиана выскочило на экран: 
«Идиот. Тоже мне, гордая опора четвертой власти! Во время вашего самодовольного триумфа при обнаружении этой истории у вас не возникло желание задать себе самый главный вопрос: почему я избил этого священника? Вот ответ, который вы должны были сами найти. Когда я был прислужником в церкви Богородицы, отец Ансельм надо мной издевался. И он меня периодически насиловал. Несколько лет спустя я вернулся в эту церковь, чтобы убедиться, что он больше не охотится за своими подопечными. И вот еще один хороший вопрос: почему мне предъявили обвинение только в мелком правонарушении, да и то быстро замяли? Конечно, была выплачена моральная компенсация, но и церковь отказалась поддерживать какое-либо уголовное расследование, потому что они знали, какая разрушительная информация выйдет наружу, если они это сделают. Теперь спросите себя: если вы опубликуете эту историю, то чьей стороне будет сочувствие общественности? На стороне священника? Или на моей? Даже более уместный вопрос, как поступит совет директоров «ДиджиФлуд»? Что целый мир подумает о вас за разоблачение насилия, случившегося со мной в юности, и последовавших за ним психических последствиях, которые я преодолел и основал одну из самых успешных компаний в мире? Так что давайте, публикуйте свою статью.  
A. O.  
P.S. Наслаждайтесь тюрьмой».  
По мере того, как он с нарастающим ужасом читал это сообщение, строки начали мерцать и становиться блеклыми. Через секунду они исчезли, их сменил черный экран. Гарриман отчаянно пытался сделать снимок экрана, но было уже слишком поздно — сообщение Озмиана исчезло так же быстро, как и появилось. 
Он с недоверием и паникой поднял взгляд от своего телефона. Это должно быть просто дурной сон, по-другому и быть не может! И, конечно — словно в кошмаре — он увидел, примерно на расстоянии в полквартала да по Вест-Стрит, двух офицеров полиции Нью-Йорка, смотрящих в его сторону. Один из них указал на него. И затем, — пока он стоял, приросший к месту, не находя в себе силы двинуться — они побежали к нему, на ходу доставая из кобуры пистолеты.

46

Лонгстрит и держащийся молчаливой тенью подле него Пендергаст стояли у двери гаража ничем не примечательного дома Роберта Хайтауэра на Герритсен-Авеню в Марин-Парке, Бруклин. Дверь была открыта, и через нее прохладный зимний воздух проникал внутрь. Подъездная дорожка была покрыта тонким слоем снега, который выпал сегодня поздно ночью, но Хайтауэра это, казалось, совсем не волновало. Все пространство гаража было заставлено рабочими столами, персональными компьютерами разной степени устаревания, электронными платами, от которых отходили ряды проводов, старыми ламповыми мониторами без кинескопов, висевшими на стенах потрепанными инструментами, ленточными пилами, компрессионными щипцами, настольными тисками, целым набором паяльников и полудюжиной органайзеров для мелких деталей. Большинство выдвижных ящиков были открыты, и из них выглядывали болты, шурупы, гвозди и резисторы. Хайтауэр, суетившийся над чем-то за рабочим столом, на вид выглядел лет на шестьдесят. Он был крепко сбитым, коренастым парнем с короткими, но густыми темно-русыми волосами с проседью, покрывавшими его макушку.
Он поднял банку оловянного паяльного флюса, закрыл ее крышкой и бросил ее на один из столов позади себя. 
— Выходит, из всех людей, которых он унизил, уничтожил, подставил и попросту наебал , Озмиан утверждает, что именно я  ненавижу его больше всех? 
— Верно, — ответил Лонгстрит. 
Хайтауэр разразился раскатистым саркастическим смехом. 
— Какая честь.
— Это правда? — спросил Лонгстрит. 
— Представьте человека, у которого было все для хорошей жизни, — заговорил он, возвращаясь к своему занятию за рабочим столом. — Хороший дом, красивая жена, отличная карьера, счастье, успех и процветание. А затем этот ублюдок стер это все в порошок. Итак, первый ли я в списке ненавистников Озмиана? Да, наверное. Думаю, я тот, кто вам нужен. 
— Этот алгоритм, который вы разработали, — проговорил Лонгстрит, — аудио-кодек для одновременного сжатия и потоковой передачи файлов… я не стану притворяться, что понимаю, о чем идет речь, но, по словам Озмиана, он был оригинальным и весьма ценным. 
— Это была работа всей моей жизни, — ответил Хайтауэр. — Я не понимал, как много вложил в каждую строчку этого кода, пока у меня его не украли, — он замолчал, взглянув на верстак. — Мой отец был полицейским, как и его отец, и отец его отца. С деньгами было туго. Но их было достаточно, чтобы купить нужные запчасти для радиолюбителей. Только  запчасти. Остальное я создал сам. Вот, как я обучился основам электротехники, телефонии и синтеза звука. Благодаря этому получил стипендию в колледже. Там-то мои интересы и переключились с аппаратуры на программное обеспечение. Та же мелодия, но другой инструмент, — он отвлекся от работы и повернулся к ним, окинув их взглядом, который Лонгстрит смог описать не иначе, как загнанный. — Озмиан отнял у меня все. И вот я здесь, — он обвел рукой гараж, невесело усмехнувшись. — Теперь у меня ни денег, ни семьи… родители умерли. И что же я делаю? Живу в их доме. Как будто за последние десять лет ничего не произошло, за исключением того, что я постарел. И лишь одного ублюдка я могу за это «благодарить». 
— Мы так понимаем, — продолжил Лонгстрит, — что во время и после этого поглощения вы преследовали мистера Озмиана. Вы отправляли ему письма с угрозами, говорили, что убьете и его, и его семью. И это продолжалось до тех пор, пока он не обратился в суд, чтобы тот выписал запретительный ордер на ваше имя. 
— И? — воинственно вскинул подбородок Хайтауэр. — Вы хотите обвинить меня и в этом? Он лгал под присягой, обманул меня, затаскал меня по судам до полусмерти, украл мою компанию, уволил моих сотрудников — и, можете мне поверить, он наслаждался каждой минутой, пока творил все это. Если бы вы были мужчиной хоть наполовину, на моем месте вы бы поступили точно так же. Я сумел бы пережить все это, но моя жена не смогла. Она напилась и съехала с обрыва на машине. Мне сказали, что это был несчастный случай. Но это дерьмо собачье! — он грубо рассмеялся. — Это его рук дело.  Это Озмиан убил ее. 
— Я так понимаю, — сказал Пендергаст, заговорив впервые с начала разговора, — что в этот трудный период — вплоть до трагической гибели вашей жены — в ваш дом из-за бытовых беспорядков несколько раз вызывали полицию? 
Руки Хайтауэра, занимавшиеся привычной работой на верстаке, внезапно дрогнули. 
— Вы не хуже меня знаете, что она никогда бы не подала такую жалобу.
— Нет, не знаем. 
— Тогда мне нечего вам сказать об этом, — его руки снова стали проворно двигаться. — Забавно. Я продолжаю приходить сюда ночь за ночью и заниматься всякой ерундой. Наверное, надеюсь на повторное озарение. Но я знаю, что это все бесполезно. Молния не бьет два раза в одно и то же место. 
— Мистер Хайтауэр, — обратился Пендергаст, — могу я спросить, где вы были вечером четырнадцатого декабря? В десять часов вечера, если быть точнее. 
— Здесь, я полагаю. Я никогда никуда не уезжаю. А что такого особенного случилось в тот вечер? 
— Той ночью была убита Грейс Озмиан. 
Хайтауэр повернулся к ним. Лонгстрит был удивлен выражением, которое внезапно появилось на его лице. Загнанный взгляд сменился на торжествующий, губы тронула нехорошая, злобная улыбка, и на лице застыла маска мстительного триумфа. 
— О, да, то самое  четырнадцатое декабря! — воскликнул он. — Как я мог забыть ту самую ночь, которую обозначил красным в календаре как праздник. Какая постыдная смерть! 
— Что насчет вашего местонахождения следующей ночью? — спросил Лонгстрит. — Когда ее мертвое тело обезглавили. 
Пока он задавал свой вопрос, в дверном проеме гаража появилась тень. Лонгстрит увидел высокого мужчину в кожаной куртке, стоящего под снегопадом. Его каменное выражение лица, быстрый и беспристрастный взгляд, которым он оценил окружающую обстановку, дали Лонгстриту понять, что этот человек, скорее всего, работает в правоохранительных органах. 
— Боб, — сказал мужчина, кивая Хайтауэру. 
— Билл, — Хайтауэр указал на своих гостей. — Они из ФБР. Пришли расспрашивать меня о ночи, когда дочь Озмиана потеряла голову . 
Мужчина ничего не сказал, ни один мускул не дрогнул на его лице. 
— Это Уильям Синерджи, — представил его Хайтауэр. — Полиция Нью-Йорка, 63-й участок. Он мой сосед. 
Лонгстрит кивнул. 
— Я вырос в семье полицейских, — пожал плечами Хайтауэр. — А это полицейский район. Мы — члены синего братства, как говорится. 
Повисло недолгое молчание. 
— Теперь, вот, что я вам скажу, — продолжил он, и нервная пародия на улыбку так и не покинула его лицо. — Билл и я выпивали в ночь, когда убили дочь Озмиана. Ведь так, Билл? 
— Верно, — отозвался Билл. 
— Мы были в «О’Хэрлихей» за углом. Это полицейский бар. Насколько я помню, там в ту ночь было много ребят, ведь так?
Билл кивнул. 
— И все они помнят, что я проставил им выпивку — примерно… часов в десять, верно?
— Чертовски верно. 
— Вот вам и ответ, — Хайтауэр поднялся с табурета, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. — А теперь, если у вас все, джентльмены, — сказал он, — у нас с Биллом намечается просмотр футбольного матча. 

***

Они сидели в служебном седане Лонгстрита, стоявшего на обочине Герритсен-Авеню и работавшего на холостых оборотах, и рассматривали небольшой ничем не примечательный дом. 
— Итак, — начал Лонгстрит, — что ты думаешь о том, как этот парень практически швырнул нам в лицо свое хлипкое алиби? 
— Достоверное у него алиби или нет, я думаю, что у нас нет ни единой возможности его проверить. 
— Что насчет твоего друга полицейского д’Агосты? Может быть, он сможет пробиться сквозь стену этого «синего братства»? 
— Ты ведь знаешь, я никогда не попрошу его ни о чем подобном. И еще одно соображение…
Лонгстрит внимательно посмотрел на агента. 
— Хотя у Хайтауэра был мотив, он никак не объясняет последующие убийства. 
— Это уже приходило мне в голову, — разочарованно заметил Лонгстрит. Он снова перевел взгляд на дом, из трубы которого медленно поднимался дымок. — Возможно, он вошел во вкус? Я видел и раньше, как полицейские становились на неправильный путь и начинали брать правосудие в свои руки, когда считали, что суды не в состоянии восстановить справедливость. Одно можно сказать наверняка — этот парень заслуживает, чтобы на него обратили внимание. 
— С этим нам следует быть осторожными, — качнул головой Пендергаст. — Мы должны пока придержать эту зацепку. Я имею в виду, не предавать ее гласности — ни в полицейском управлении, ни в ФБР. Никогда не знаешь, откуда может случиться утечка информации. 
— Разумеется, ты прав. Давай сами поработаем над этим. Разложим все по полочкам. Сведем общение к минимуму. Будем поддерживать связь только по телефону или по зашифрованной электронной почте, — Лонгстрит пару минут молчал, смотря на дом. Жалюзи на окне в гостиной — по крайней мере, он думал, что это гостиная — были опущены. — То, как он смотрел на нас, когда сообщал свое алиби… это звучало, почти как вызов. 
И тут Пендергаст судорожно вздохнул. 
— Вызов … — повторил он. — Ну, конечно. 
Лонгстрит нахмурился. 
— О чем ты?
Но Пендергаст больше ничего не сказал. Через мгновение Лонгстрит включил передачу, и машина отъехала от тротуара. 

47

Марсден Своуп сидел за единственным столом в своей крошечной квартире. Было шесть часов утра третьего января. 
Третье января.  Дата, с которой начнется очищение города. 
Он не питал особых иллюзий и понимал, что все начнется с малого… если, конечно, такое множество последователей можно было назвать чем-то «малым». Но у него был инструмент, которого не было у пророков до него: Интернет. Единственное, о чем он попросил своих последователей, это не избавляться от их сотовых телефонов. Это было важно по двум причинам: во-первых, они позволят ему организовать логистику костра, и, во-вторых, на них можно будет его заснять. 
То, что начнется на Манхэттене как единичный акт очищения, мгновенно распространится: в большие и маленькие города, из Америки в Европу и за ее пределы. Мир, разделенный более, чем когда-либо, между имущими и неимущими, жаждал этого сообщения. Люди восстанут и объединятся, чтобы очистить свои жизни от жадности, материализма и уродливой социальной разобщенности, вызванной деньгами. Настоящим богатством станет богатство духовное: жизнь в простоте, чистоте и почетной бедности.
Но не стоило торопить события. Он обозначил путь, привел все в движение, но именно следующий его шаг станет решающим. Его последователи, как он знал, ждали его сигнала. Вся хитрость состояла в том, чтобы в нужный момент заставить их собраться на Большой Лужайке и при этом не привлечь внимание властей.
Вернувшись к своему столу, он сочинил пост для своих пилигримов: короткий, емкий и меткий:
СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. Молитесь, собирайтесь &amp; будьте готовы к тому, что должно произойти. Точное МЕСТО ВСТРЕЧИ &amp; инструкции будут разосланы в 3 часа дня. 
— Огненный Пилигрим (@SavonarolaRedux) 
3 января, 6:08 утра. 
Он перечитал его один раз, затем второй, а после — довольный результатом — вывесил его в сети. В три часа он разошлет свои последние указания, а затем все будет в руках Божьих.

48

Сотовый телефон Говарда Лонгстрита завибрировал ровно в шесть часов утра.
Он сел, недовольно пробормотал что-то невнятное и уставился на дисплей. Это был не его личный мобильный телефон — номер этого  телефона ФБР выдавало для связи с Лонгстритом своим агентам и супервайзерам. Он предназначался для получения и отправки как сообщений, так и зашифрованной почты. Значок сверху дал понять, что он только что получил зашифрованное письмо от спецагента Алоизия Пендергаста. 
Он открыл его, запустил программу дешифровки и прочел:
«Мы должны поговорить, это очень срочно. Случился значительный прорыв. Связи протянулись намного глубже, чем ожидалось. Секретность жизненно важна. Встречаемся в старом Кингз-Парке, здание 44, в два часа дня, чтобы спланировать задержание преступников (sic). Любые попытки связи до указанного времени считаю нецелесообразными. Необходима поддержка, приведи с собой лейтенанта д’Агосту, которому я также уже написал.  
P.S. За нами следят.  
А.» 
Лонгстрит удалил сообщение со своего телефона и задумчиво положил его на тумбочку. То, что Пендергаст использовал множественное число в слове «преступников», не было опечаткой — стояла приписка «sic». То есть, их больше одного. Что ж, связи действительно, похоже, протянулись глубже, чем ожидалось. Был ли замешан Хайтауэр и остальные? Он попытался проанализировать послание Пендергаста. Все указывало на то, что он сделал какое-то важное открытие касательно этого парня. Но сообщение также могло подразумевать, что Хайтауэр был более крепко повязан с правоохранительными органами, чем они первоначально подозревали. Преступники . Неужели Пендергаст намекал на некий заговор внутри полицейского управления Нью-Йорка? Впрочем, подобное вовсе не было за гранью невозможного, учитывая старую, как мир историю коррупции в полиции. Неудивительно, что секретность имела первостепенную важность — тем более что у Пендергаста очевидно было достаточно доказательств, чтобы использовать слово «задержание ». 
Пендергаст, как знал Лонгстрит, не любил электронную почту и пользовался ею крайне редко. Однако, видимо, в этом случае ситуация была критической, ставки — слишком высоки, а подозреваемые преступники занимали более выигрышные позиции, чтобы потребовалась такая высокая степень осторожности. 
А что насчет «За нами следят»? Значило ли это, что рабочий телефон Лонгстрита действительно подвергался риску? Директор нашел это маловероятным — в ФБР применялись средства защиты и шифрования, разработанные по последнему слову техники. Черт бы побрал Пендергаста с этой его загадочностью! Лонгстрит ощутил небывалое любопытство касательно того, что же обнаружил агент. А также… что это за место «старый Кингз-Парк»? 
Добравшись до ноутбука, он включил его, запустил защищенный браузер «TOR» и использовал его для доступа в Теневую Сеть. Он поступал так крайне редко — подобная практика была неподобающей для действующего высокопоставленного агента ФБР — но он посчитал, что если его электронная почта и телефон могут быть уязвимы, как предполагал Пендергаст, то браузер подвергался той же опасности. По крайней мере, сейчас об этом можно было не волноваться и провести поиск. 
Понадобилось всего несколько минут, чтобы выяснить, что Кингз-Парк был обширной, включающей в себя несколько строений, территорией Психиатрической лечебницы на северном берегу Лонг-Айленда. Эта больница была построена в конце девятнадцатого века и ныне стояла заброшенной. Он загрузил карту и быстро с ней ознакомился. Здание 44 было небольшим складом, изначально использовавшимся для хранения продовольственных запасов этого грандиозного комплекса. 
Зафиксировав детали карты в памяти, Лонгстрит закрыл браузер и быстро выключил компьютер. Почему Пендергаст выбрал Психиатрический центр в Кингз-Парке? Однако, обдумав этот вопрос, он понял, что это идеальное место встречи — за пределами Нью-Йорка, что сразу исключало какое-либо вмешательство со стороны любого нечистого на руку сотрудника полиции, и, к тому же, это была изолированная и легкодоступная территория. Здание же 44 было, несомненно, выбрано из-за удобного доступа к старой Док-Роуд, которая как раз проходила посередине территории лечебницы. 
Оставалось сделать лишь одно — связаться с д’Агостой. Он решил использовать для этого свой обычный сотовый телефон. Один простой звонок, который он проведет, как самый банальный разговор. Он просмотрел свой список контактов, нашел номер лейтенанта и нажал кнопку «вызов». 
Хотя время было лишь шесть утра, д’Агоста ответил после первого же гудка, и голос на том конце провода не казался сонным. 
— Да?
Лонгстрит заметил, что говоривший не идентифицировал себя.
— Лейтенант? 
— Да. 
— Вы знаете, кто я? 
— Я почти уверен, что вы тот, кого наш общий знакомый называет «Л». 
— Верно. Пожалуйста, отвечайте как можно более кратко. Он связывался с вами?
— Да. 
— И сообщил место, куда мы должны отправиться?
— Место не сообщил. Просто сказал, чтобы я ожидал от вас звонка — все срочно и секретно. 
— Хорошо. Я встречу вас рядом с вашим… местом работы в полдень. 
— Ясно. 
— Полная секретность. 
— Понял. 
Линия отключилась. 
Лонгстрит отложил телефон. Несмотря на долгую карьеру в тайных операциях, он не мог не почувствовать растущее волнение. После нескольких лет командования крупными штурмовыми отрядами небольшая тактическая операция вроде этой напоминала ему возвращение к своим корням. Этот Пендергаст всегда полон сюрпризов. И он идеально справился. Тем не менее, участие лейтенанта будет иметь решающее значение, если ситуация и впрямь имеет прямое отношение к Департаменту полиции Нью-Йорка. 
Он лег в постель, не надеясь уснуть — это было невозможно — он хотел лишь прочистить мысли и сосредоточиться на цели. Скоро грядет полдень, и тогда дело вступит в свою решающую фазу. Он надеялся, что эта кошмарная серия убийств, наконец-то, закончилась. 
Лонгстрит закрыл глаза как раз в тот момент, когда в его спальню проникли первые лучи восходящего солнца. 

49

Брайс Гарриман шел в сопровождении офицера по стерильным коридорам манхэттенского Центра предварительного заключения. Его завели в крошечную комнату, посреди которой стоял прикрепленный к полу стол с двумя стульями. Больше здесь не было ничего, кроме часов и светильника на потолке, которые были защищены проволочными экранами. Окон здесь не было, поэтому то, что сейчас было восемь пятнадцать утра, он знал только благодаря часам. 
— Прибыли, — сказал офицер. 
Гарриман замешкался, глядя на двух мускулистых мужчин с бритыми головами, которые уже находились в комнате и смотрели на него, как могут смотреть только хищники на кусок сытной говядины. 
— Давай, проходи, — охранник легонько подтолкнул Гарримана вперед. Тот вошел, миновав дверь, которая тут же захлопнулась за его спиной, после чего послышался резкий скрежет засова. 
Немного шатающейся походкой Гарриман прошел вперед и сел на стул. По крайней мере, на нем не было ножных кандалов, но оранжевая тюремная униформа была жесткой и неприятно натирала кожу. Последние несколько часов его жизни были сущим кошмаром и прошли слово в тумане. Арест, поездка в патрульной машине в местный участок, ожидание, предъявление обвинения, затем удручающе короткая поездка до следственного изолятора, находившегося всего в нескольких кварталах — все было кончено еще до того, как он сумел до конца осознать, что произошло. Это было похоже на страшный сон, от которого он не мог заставить себя очнуться. 
Как только охранник ушел, один из мускулистых парней подошел, встал за ним — очень близко — и уставился на репортера сверху вниз. Не зная, что делать Гарриман, в конце концов, просто поднял голову.
— Что? — спросил он. 
— Это мое  место. 
Гарриман резко вскочил, а мужчина сел. Два стула на троих человек. Раскладных стульев так же не наблюдалось. Это будет очень долгий день. 
Он сел прямо на пол и прислонился к стене, прислушиваясь к воплям и буйству товарищей заключенных в верхнем и нижнем блоке камер. Ошибки, которые он совершил, немой ретроспективой всплывали перед его глазами. А ведь совсем недавно Гарриман был буквально ослеплен собственной самоуверенностью, вызванной свалившейся на него известностью, и из-за которой он смертельно недооценил Антона Озмиана. 
Его основная ошибка, которую Озмиан не преминул отметить, заключалась в том, что он упустил очевидный вопрос, который должен был задать себе в первую очередь: почему  Антон Озмиан избил священника? И почему это ему так легко сошло с рук? Это ведь было настолько вопиющее нападение, произошедшее на глазах у целого прихода, что его журналистское чутье должно было завопить, как тревожная сирена. 
Его вторая ошибка была тактической: показать набросок статьи Озмиану до того, как опубликовать ее. Это не только связало ему руки, но и дало Озмиану время отреагировать, как он счел нужным. С горьким осознанием собственной вины он слишком живо припомнил, как помощница Озмиана выскользнула из кабинета во время их встречи, а чуть позже вернулась, дав своему работодателю понять, что процесс  запущен. Пока они специально занимали его разговорами в кабинете, ловушка, выстроенная магнатом, набирала ход. Когда Гарриман вышел из здания «ДиджиФлуд», окрыленный собственным успехом, из хищника он уже превратился в добычу. 
С новой волной разочарования и стыда он вспомнил, что Озмиан сказал ему чуть раньше: «Как вы можете себе представить, в нашей компании много первоклассных программистов, и они провернули прекрасную цифровую кражу, следы которой и приведут к вам. У вас попросту нет ни знаний, ни ресурсов, чтобы обратить все это вспять ».  И все это оказалось горькой правдой. Во время одного из немногочисленных звонков, которые ему разрешили сделать, Гарриман рассказал своему редактору о том, что с ним случилось, как его подставили и какую разгромную статью он мог бы написать об Озмиане — эта статья объяснила бы все. Ответ Петовски был краток: он обозвал своего журналиста лжецом и спешно повесил трубку. 
Казалось, прошла целая вечность, хотя на деле миновало лишь шесть часов, когда два его сокамерника — до этого успешно его игнорировавшие — наконец, покинули камеру: их забрали охранники. Теперь наступила и его очередь. Явился офицер, отпер дверь и провел Гарримана по коридору в другую крошечную комнату со стульями и столом. Ему приказали сесть, а пару секунд спустя в помещение вошел мужчина, одетый в дорогой костюм и блестящие туфли, издававшие кожаный скрип при каждом его шаге. У него было веселое лицо, почти как у херувима. Этого человека звали Леонард Гринбаум, и он был адвокатом Гарримана. Не государственный защитник, а опытный и беспощадный профессионал, самый дорогой из тех, кого Гарриман мог себе позволить, учитывая, что бо  льшая часть его активов ныне была заморожена. Мужчина кивнул в знак приветствия, положил тяжелый кожаный дипломат на стол, сел напротив Гарримана, открыл дипломат, достал кучу бумаг и разложил их перед собой. 
— Я буду краток, мистер Гарриман, — сказал он, просматривая документы. — По факту, на данный момент мне практически почти нечего вам сказать. Сначала плохие новости. Окружной прокурор завел на вас неприступное дело. Слишком легко удалось установить всю цепочку преступления. У них есть данные об открытии вами счета на Каймановых Островах, видео того, как вы входите в банк, и того, как вы тайно переводите все средства из фонда. И у них есть доказательство того, что вы намеревались послезавтра сбежать из страны, в виде купленного в один конец билета до Лаоса.
Последнее утверждение действительно стало для Гарримана новостью.
— Бежать из страны? В Лаос ?
— Да. Вашу квартиру обыскали по постановлению суда, и все документы, включая ваш компьютер, были изъяты. Там вся информация, мистер Гарриман, все ясно, как день — там даже присутствует запись об электронном билете. 
Голос Гринбаума зазвучал печально, даже укоризненно, как будто он задавался вопросом, как ему мог достаться такой идиот в качестве клиента. 
Гарриман застонал, обхватив руками голову. 
— Послушайте, все это подстава! Озмиан состряпал эту историю буквально из воздуха — на него работают лучшие хакеры в мире, которые и помогали ему шантажировать меня. Я же рассказал вам о моих встречах с Озмианом и о том, как он угрожал мне! Есть же записи того, что я был в том здании — причем, не один, а два раза. 
— Мистер Озмиан признает, что вы приходили к нему, но заявляет, что вы лишь искали дополнительную информацию о его дочери для своей новой статьи. 
— Он проделал это со мной, чтобы отомстить за то, что я написал о его дочери! Он написал мне, как только я вышел из здания, рассказал мне о том, что  он сделал и почему! 
Адвокат кивнул. 
— Я так понимаю, вы ссылаетесь на текст сообщения, который не получилось отыскать ни на вашем телефоне, ни где-либо еще. 
— Оно должно  где-то сохраниться!
— И я согласен. Но в этом то и проблема. По моему опыту — а я не склонен в нем сомневаться — сообщения не могут попросту исчезнуть. Всегда остается хоть какой-то след. Хоть где-то. 
Гарриман сполз по стулу. 
— Послушайте, мистер Гринбаум, я нанял вас, чтобы вы защищали меня. Не надо каталогизировать все эти фальшивые доказательства моей фальсифицированной вины! 
— Прежде всего, пожалуйста, зовите меня Ленни. Я боюсь, что нам с вами придется еще долго работать вместе, — он положил руки на стол и наклонился вперед. Голос его преисполнился сочувствия. — Брайс, я буду защищать вас до конца. Я лучший в своем деле, поэтому  вы наняли меня. Но нам приходится иметь дело с фактами, у окружного прокурора имеются неопровержимые доказательства вашей вины. Если мы будем настаивать на том обращении в суд, вам вынесут обвинительный приговор и посадят в тюрьму очень надолго. Единственный шанс, который у вас есть — и он действительно единственный  — это сознаться.
— Сознаться?! Вы уверены, что я виновен, не так ли?
— Позвольте мне закончить, — Гринбаум глубоко вздохнул. — Я говорил с прокурором, и при текущих обстоятельствах он склонен проявить снисхождение. У вас не было судимостей, и до сих пор вы вели достойную, законопослушную жизнь. Кроме того, вы известный репортер, который сослужил городу хорошую службу своей недавней статьей. В результате прокурор мог бы подумать о вашей истории, как о некоей аберрации, пусть и вопиющей. В конце концов, это всего лишь кража средств из благотворительного фонда для больных раком, созданного, чтобы почтить память умершего близкого человека… — он затих. 
Гарриман сглотнул. 
— Снисхождение? На какого рода снисхождение я могу рассчитывать?
— Это еще предстоит решить, если вы дадите мне право вести переговоры в этом направлении. Дело в том, что экстрагированная сумма не была потрачена, и вы не покинули страну. Пока что у вас было лишь намерение, я могу сделать на этом акцент. Если вы признаете свою вину, и если нам повезет, то вам может грозить всего лишь… ох… два или три года заключения, не больше. 
Снова застонав, Гарриман позволил себе уронить голову на сложенные на столе руки. Ему нечего было больше сказать, вся эта история была кошмаром — ожившим кошмаром, из которого ему не удастся вырваться, по крайней мере, еще пару лет. 

50

В нескольких милях к северу от манхэттенского Центра предварительного заключения рядом с брезентом, расстеленным в центре Большой Лужайки, стоял Марсден Своуп. Он выжидал, ощущая растущее чувство трепетного удовлетворения, смешанного со смирением, в то время как вокруг него начинали появляться люди, потянувшиеся к месту назначения от пешеходных дорожек, зарослей деревьев и близлежащих улиц. Медленно, несколько неуверенно — словно ощущая серьезность события — они прогуливались по обширной лужайке, молча собираясь вокруг него. Несколько прохожих, спешащих куда-то по своим делам по январскому холоду, остановились, чтобы взглянуть на это пестрое и растущее собрание. По крайней мере, до сих пор они еще не привлекли внимание властей.
Своуп знал, что его послание достигло всевозможных слоев общества — настоящего поперечного сечения Америки, но он даже не мог себе представить, насколько оно окажется разнообразным. Представители всех возрастов, рас, вероисповеданий и уровней дохода теперь спокойно собирались вокруг него, формируя все более расширяющийся круг. Люди были одеты в деловые костюмы, головные уборы, смокинги, сари, бейсбольные формы, халаты, гавайские рубашки, цвета всевозможных этнических группировок и банд — и они все прибывали и прибывали. Это было именно то, на что он так искренне надеялся: что богачи и рядовые жители объединятся и вместе отринут свои богатства и материальные ценности.
— Спасибо тебе, Господи, — прошептал Своуп. — Благодарю тебя. 
Теперь пришло время разжечь костер. Он сделает это быстро, чтобы у полицейских не было времени остановить его или пробраться сквозь толпу и погасить огонь. 
Стоя посреди поляны, он выпрямился в полный рост, окруженный кольцом своих пилигримов радиусом от десяти до пятнадцати футов. Жестом, выглядящим драматично, и, как он надеялся, торжественно, он сбросил свой плащ, чтобы явить одежду, которую он соткал сам, кропотливо работая на протяжении многих вечеров: власяницу, сделанную из самых грубых, жестких животных волос, которые он только смог приобрести. Затем он схватил брезент и отбросил его, обнажив большой белый крест, который он нарисовал на траве распылителем. Рядом стояли две канистры керосина.
— Люди! — воскликнул он. — Дети живого Бога! Мы собрались здесь со всей страны — богатые и бедные — с единственной целью: объединиться, чтобы отринуть роскошь и тщеславие, которые так неугодны Богу! Богатства, которые, как четко проповедовал Иисус, помешали бы нам войти в Царствие Небесное. Давайте же теперь торжественно поклянемся избавиться от этих атрибутов жадности и очистить наши сердца. На этом месте, в это время, каждый сделает символическое преподношение костру тщеславия, в знак обещания, что с этой минуты и до конца своих дней он будет жить простой жизнью! 
Теперь, захватив канистры, он отступил от нарисованного креста, пока не присоединился к первому ряду, окружавшей его толпы. Засунув руку в карман своих рваных джинсов, он извлек ручку — золотую авторучку — подарок на окончание иезуитской семинарии его отца, которого он не видел и с которым не общался более десяти лет. Он высоко поднял перо, чтобы все могли его видеть. Его инкрустация драгоценным металлом сверкала в лучах заходящего солнца. Затем он бросил ее на открытую площадку, где она приземлилась, воткнувшись носом в землю в самом центре нарисованного креста.
— Пусть все те, кто желает пойти по пути благодати, — сказал он, — последует моему примеру! 
По толпе пробежала краткая рябь, как дрожь ожидания. За этим последовал момент застоя. И затем из окружающей толпы на траву отмеченную крестом посыпался невероятный ливень вещей: дизайнерские сумочки, одежда, ювелирные украшения, часы, ключи от машины, свитки облигаций на предъявителя, сумки с наркотиками и пакеты с марихуаной, стопки стодолларовых купюр, книги, в которых подробно описывались диеты и схемы быстрого обогащения. Среди этого хаоса особо бросилось в глаза несколько удивительных предметов: дилдо, украшенный драгоценными камнями, электрогитара с красивыми колками головки грифа и пистолет «Смит&amp;Вессон». Бесчисленное множество других вещей, которые не требовали описания, все сыпались и падали на быстро растущую кучу — кучу блеска, мишуры и пустой роскоши. Отдельного упоминания заслужило совершенно удивительное огромное количество женской обуви — в основном, на шпильках. 
Теперь прекрасное воодушевление и чувство божественной праведности наполнили Своупа, как ласка ангела. Он подумал, что Савонарола во Флоренции все эти столетия назад, должно быть, чувствовал то же самое. Взяв одну канистру керосина, он вышел вперед и, открыв ее, вылил содержимое на растущую груду из все прибывающих отбросов тщеславия. Вещи продолжали сыпаться вокруг него и даже падали ему на голову и плечи, но он этого не замечал.
— Момент настал! — сказал он, отбрасывая пустую канистру и доставая коробку безопасных спичек. — Пусть наша новая жизнь в очищении начнется с огня! 
Он вытащил спичку из коробки, поджег ее и бросил в кучу. В огромном желто-оранжевом всполохе огне и жара, который тут же взметнулся к небу он смог узреть — освещенные на миг, как будто дневным светом — темные силуэты тысяч дополнительных паломников, устремившихся со всех сторон к Большой Лужайке, чтобы присоединиться к этому современному костру тщеславия.
А тем временем предметы роскоши продолжали падать в костер.

51

Сумерки уже начали опускаться на город. 
Миссис Траск шествовала с севера по Риверсайд-Драйв с сумкой, полной продуктов для приготовления ужина. Обычно экономка Пендергаста не задерживалась до столь позднего часа, чтобы пойти за покупками, но днем она занялась перестановкой и чисткой одного из лучших фарфоровых сервизов и не заметила, как день начал клониться к закату.
Проктор предложил отвезти ее, но в это время года она предпочитала совершать пешие прогулки — вечерний моцион улучшал ее самочувствие — и кроме того, со всем этим облагораживанием близлежащих улиц, которое произошло в последние годы, делать покупки в местном «Хол Фудс» стало гораздо приятнее. Но когда она прошла по подъездной дорожке дома 891 по Риверсайд-Драйв, направляясь ко входу для слуг в задней части дома, она испугалась, заметив темную фигуру, прячущуюся в тени возле парадной двери. 
Ее инстинкт самосохранения забил тревогу, возникло желание позвать Проктора, однако в следующее мгновение она рассмотрела, что фигура принадлежала мальчишке-подростку. Он выглядел безобидным и грязным — она предположила, что он вырос в лондонском Ист-Энде уличным бродягой. Как только она подошла, он вышел из своего укрытия.
— Прошу прощения, мэм, — сказал он, — но это дом мистера, гм, Пендергаста?
Лондонский выговор удивительным образом соединялся в его речи с акцентом уличных оборванцев. Миссис Траск остановилась от него на приличном расстоянии и спросила:
— А почему вы об этом спрашиваете, молодой человек? 
— Потому что мне заплатили, чтобы я отдал ему это, — и он вытащил из заднего кармана конверт. — И, похоже, что дома никого нет, потому что никто не открывает дверь. 
Миссис Траск немного засомневалась, но затем протянула руку.
— Хорошо, я прослежу, чтобы он это получил. Теперь уходите. 
Юноша передал ей письмо. Затем, отбросив челку, он развернулся и поспешил прочь по подъездной дорожке. 
Миссис Траск наблюдала за ним, пока он не растворился в суматохе города. Затем, покачав головой, она направилась к задней двери, ведущей в кухню. На самом деле, она никогда не знала, чего ожидать на своей нынешней работе. Памятуя о том, какие переполохи на ее памяти случались в жизни Пендергаста, можно было готовиться к чему угодно. 
Миссис Траск нашла агента сидящим в библиотеке, рядом с ним на столе стояла нетронутая чашка зеленого чая, а он сам неотрывно смотрел на низкий огонь, горящий в камине.
— Мистер Пендергаст, — обратилась она, стоя на пороге библиотеки. 
Агент не ответил. 
— Мистер Пендергаст? — позвала она чуть громче. 
Он очнулся.
— Да, миссис Траск? — отозвался он, поворачиваясь к ней.
— Я увидела, что у входной двери стоит мальчик. Он сказал, что никто не отвечает на звонок в дверь. Вы не слышали звонка?
— Нет, не слышал.
— Он сказал, что ему заплатили, чтобы он доставил вам это письмо, — она подошла и протянула ему на серебряном подносе грязный, сложенный пополам конверт. — Интересно, почему Проктор не открыл дверь? — она ​не смогла отказать себе в удовольствии добавить это, поскольку она слегка не одобряла Проктора и те выходные, которые он иногда брал у хозяина. 
Пендергаст взглянул на письмо с выражением, которое миссис Траск не смогла понять.
— Я думаю, он не ответил, потому что никто не звонил. Мальчик вам солгал. А сейчас не могли бы вы положить письмо на стол? 
Она поставила поднос рядом с чайным сервизом.
— Вам нужно что-нибудь еще?
— Не сейчас, благодарю вас, миссис Траск. 
Пендергаст дождался, пока она покинет библиотеку, а затем — пока ее шаги затихнут в конце коридора и весь особняк снова погрузится в тишину. И все же даже тогда он не пошевелился, не двинулся и не сделал ничего — разве что начал рассматривать конверт, как если бы в нем находилось взрывное устройство. Он не мог утверждать этого наверняка, но у него было слишком сильное предчувствие, что все окажется именно так. 
Наконец он немного наклонился вперед, взял конверт за один край и развернул его. Титул был отмечен одним единственным словом, напечатанным на ручной пишущей машинке: «АЛОИЗИЮ». Он долго смотрел на него, и его предчувствие опасности нарастало. Затем он осторожно разрезал конверт, открыв его вдоль узкого края, с помощью ножа для писем. Заглянув внутрь, он увидел один единственный лист бумаги и небольшую флешку. Он вытряхнул лист на поднос, и затем использовал кончик ножа, чтобы развернуть его. 
На нем оказался небольшой текст, напечатанный на машинке. 
«Глубокоуважаемый А. Пендергаст:  
Пишет вам Палач. Вот и настал конец игры. На флешке вы найдете короткое видео, где в главной роли выступают лейтенант д’Агоста и заместитель директора Лонгстрит. Они  —мои пленники. Если быть совсем откровенным, они  — приманка, которая позволит мне рассчитывать на вашу компанию в этот особенный вечер. 
Я нахожусь в 44 здании заброшенного Психиатрического центра Кингз-Парк на Северном берегу Лонг-Айленда. Приходите ко мне один. Не звоните в полицию. Не приводите с собой Проктора или кого-либо еще. Никому ничего не говорите. Если вы не явитесь до 21:05 вечера — в случае, если мое сообщение будет доставлено вовремя, это время должно наступить примерно через пятьдесят пять минут — то вы больше никогда не увидите обоих ваших друзей живыми. 
Вы пока еще не знаете, кто я, но, конечно же, вы многое знаете о моих талантах. Поскольку вы очень умный человек, то вы проанализируете ситуацию, в которой сейчас оказались, и поймете, что есть только один выход. Естественно, затем вы просмотрите видео, обдумаете свое положение и рассмотрите различные варианты действий, но, в конце концов, вы снова поймете, что у вас нет выбора, кроме как прийти сюда — незамедлительно и одному. Так что не мешкайте. Часы тикают.  
Еще одно требование: принесите свой «Лес Баер» 1911 .45 калибра и дополнительный магазин с восемью патронами — оба полностью заряженные — и убедитесь, что в патроннике есть дополнительный патрон — всего семнадцать патронов. Это жизненно важно.  
С уважением,  
Палач». 
Пендергаст перечитал письмо еще раз, затем взял флешку и вставил ее в порт ноутбука. На ней оказался только один файл, и он кликнул по нему. 
Видео ожило: на нем были засняты д’Агоста и Лонгстрит — связанные, обездвиженные и с заклеенными ртами, — но у каждого из них было свободно по одной руке. На лбах обоих блестели капли пота, они напряженно смотрели в камеру и держали между собой свободными руками утренний выпуск «Нью-Йорк Таймс». У видео не было звука. Обстановка напоминала заброшенную складскую комнату. Оба мужчины были сильно избиты: все видимые участки их тел покрывали синяки и кровоподтеки — д’Агосте явно досталось больше, чем Лонгстриту. Видео длилось всего десять секунд, и оно воспроизводилось снова и снова в бесконечном цикле. 
Пендергаст просмотрел видео еще несколько раз и снова перечитал записку, прежде чем вернуть ее обратно в конверт и положить в карман своего костюма. Он оставался в библиотеке еще три минуты, пребывая в мрачных раздумьях, по его лицу плясали мерцающие блики огня камина. Наконец, он поднялся на ноги. 
Палач был прав: у него просто не было выбора, кроме как подчиниться. 
Пендергаст имел только смутное представление о Кингз-Парке — гигантском разрушающемся Психиатрическом больничном комплексе на Лонг-Айленде недалеко от города. Быстрый поиск в Интернете заполнил его пробелы: лечебница была заброшена несколько десятилетий назад и сейчас представляла собой многочисленные разрушающиеся здания, разбросанные по обширной территории, которую обнесли проволочными ограждениями. До появления эффективных препаратов для лечения рассудка больница была печально известна позорными методами электрошока, которые она весьма либерально использовала в безнадежных случаях. Ее кампус располагался в округе Сассекс между Ойстер-Бэй и Стоуни-Брук. 
Пендергаст распечатал карту территории Психиатрического центра, положил ее в карман пиджака, достал из ящика запасную обойму .45 калибра, проверил, чтобы она была полной, положил ее в другой карман, а затем извлек «Лес Баер», чтобы убедиться, что он полностью заряжен. Он загнал патрон в патронник, вынул магазин, чтобы вставить новый патрон, и положил пистолет в карман. 
Когда он в прихожей надевал свое пальто из шерсти викуньи, к нему тихо, словно кот, подошел Проктор.
— Могу я чем-нибудь вам помочь, сэр? 
Пендергаст взглянул на него. Миссис Траск, должно быть, рассказала ему о письме. На лице Проктора проступил нетипичный для него пыл, который выдавал его тревогу. Безусловно, доверенный Пендергаста всегда знал или догадывался о гораздо большем, чем показывал. 
— Нет, спасибо, Проктор.
— Вам не понадобится водитель?
— Этой ночью у меня возникло непреодолимое желание самому сесть за руль, — он протянул руку за ключами. 
Мгновение Проктор стоял неподвижно, его лицо напоминало непроницаемую маску. Пендергасту было хорошо известно, что Проктор знал, что он лжет, но у него не было времени изобретать более убедительную причину своего отъезда. 
Сунув руку в карман, Проктор безмолвно передал Пендергасту ключи от «Роллс-ройса».
— Спасибо.
Кивнув, Пендергаст проскользнул мимо своего помощника и направился к гаражу, по пути застегивая пальто.

***

Всего через сорок восемь минут он съехал с шоссе 25А на старую Док-Роуд, которая проходила через главный кампус Психиатрического центра Кингз-Парк. 
Было почти девять. Настала горькая ночь. 
Пендергаст вел большой автомобиль по пустынной дороге, и темные силуэты заброшенных зданий с заколоченными окнами высились с обеих сторон от него. 
Он сбросил газ, сделал U-образный разворот, направив «Серебряного Призрака» вдоль обочины, выключил фары, затем вырулил на мерзлую землю и припарковал машину за зарослями деревьев, где она не была видна с дороги. Там он остановился и сверился с картой. Через дорогу от него находилось скопление зданий — на карте они обозначались как «4 БЛОК», или «ДВОРИК» — где когда-то размещалось отделение для престарелых душевнобольных. Справа, в двухстах ярдах от проволочного забора, окружавшего кампус, высилось обширное десятиэтажное строение, указанное на карте как «ЗДАНИЕ 93», и его фронтоны и башни, устремленные ввысь, четко выделялись на фоне ночного неба. Массивный фасад был залит призрачным лунным светом, и на нем пустыми черными впадинами выдавались окна, которые смотрели на замерзший городок, словно какой-то чудовищный, многоглазый зверь. Пока Пендергаст рассматривал его, он почувствовал некий шепот, дрожь воспоминаний, которые это здание сохранило о когда-то запертых внутри него пациентах: бормочущих, плачущих, теряющих всякую надежду, подвергающихся раз от раза экспериментальному тестированию лекарств, лоботомии, электрошоковым процедурам и, возможно, еще чему-то похуже. Над его фронтонами висела полная луна, частично скрытая движущимися облаками.
Как Пендергаст узнал из карты, в тени этого огромного монстра пряталось небольшое двухэтажное строение, обозначенное как «Здание 44». Именно там он найдет Палача. 
Выйдя из машины и тихо закрыв дверь, он убедился, что улица абсолютно пустынна, прежде чем подойти к забору. В руке, облаченной в перчатку, появились ножницы для резки проволоки. Проделать в проволочном заборе отверстие — достаточно большое, чтобы не зацепиться и не порвать любимое пальто — стало делом двух минут. Проскользнув внутрь, он бесшумно зашагал по твердой земле, только облачка его дыхания вспыхивали в лунном свете. Он прошел мимо Здания 29 — электростанции, построенной в начале 1960-х годов, теперь ржавой и пустынной, как и все остальное. Кроме того он наткнулся на заброшенное ответвление железной дороги и последовал вдоль него туда, где оно заканчивалось погрузочной платформой у Здания 44. 
По внешнему виду Здание 44 Пендергаст догадался, что это был склад для хранения продуктов Психиатрического центра. Небольшое здание было запечатано: окна забиты фанерой и жестянкой, а его двери закрыты и заперты. Но сквозь трещины можно было различить проблески света. 
Он снова огляделся, затем легко запрыгнул на погрузочную платформу здания в конце железнодорожной ветки. Схватив ручку, он медленно потянул дверь, постаравшись свести к минимуму скрип ржавого металла, пока она не оказалась достаточно открыта, чтобы позволить ему проскользнуть. Он остановился, прислушиваясь, но изнутри не доносилось ни звука. 
Агент оказался в большой погрузочной зоне, в которой не было ничего, кроме груды деревянных упаковочных ящиков, сваленных в угол и покрытых паутиной. Позади широкой площадки из крошащегося бетона, изрезанного трещинами, в дальней стене виднелась открытая дверь, за которой можно было рассмотреть слабое свечение. Это выглядело как ловушка, о которой Пендергаст знал с самого начала. 
Ловушка, предназначенная для него. Но ловушки иногда могли быть обоюдоострыми. 
Остановившись, он взглянул на часы. Было девять часов две минуты — три минуты до назначенного срока. 
Он тихо пересек пространство погрузочной площадки и подошел к двери. Положив на нее кончики пальцев, он медленно надавил на нее и раскрыл шире. За ней лежал узкий коридор, который с обеих сторон перемежался открытыми дверями. Из одной двери с правой стороны, слегка приоткрытой, просачивался свет, слабо освещавший коридор. Царила абсолютная тишина. 
Вынув свой «Лес Баер», Пендергаст шагнул через дверной проем и двинулся по коридору, пока не добрался до освещенной двери. Он подождал несколько секунд, чтобы убедиться, что нет никакого движения, затем положил ладонь на дверь и, резко толкнув ее, шагнул внутрь с поднятым оружием и осмотрел комнату. 
Свет лампы был настолько тусклым, что освещал лишь ограниченную часть пространства в пределах того места, где она стояла. Отдаленные углы, находящиеся за рядами пустых полок, были слишком темными, чтобы что-то разглядеть. Посреди пятна света стоял стол, за которым на стуле сидела фигура, обращенная к Пендергасту спиной. Он даже сзади сразу же понял кто это: помятый костюм, мощное телосложение и длинные седые волосы, которые могли принадлежать только одному человеку — Говарду Лонгстриту. Казалось, что директор вглядывался в чернильную темноту задней части комнаты, рукой подпирая голову и пребывая в состоянии тревожного покоя.
На мгновение Пендергаст остановился, застыв от удивления. Человек не был связан — на первый взгляд казалось, что его вообще ничего не удерживает.
— Говард? — позвал он едва слышным шепотом. 
Лонгстрит не ответил. 
Пендергаст шагнул к сидящей фигуре.
— Говард? — снова позвал он, на этот раз чуть громче. 
И снова нет ответа. Может быть, он без сознания? Пендергаст подошел к сидящему другу и, протянув руку, положил ее на его плечо и слегка встряхнул. 
С тихим, скользящим звуком, голова мужчины отвалилась, после чего с глухим звуком упала на стол, откатилась и остановилась, слегка покачиваясь. На Пендергаста в молчаливой агонии смотрели серые глаза Говарда Лонгстрита. 
В этот момент внезапно погас свет. И из темноты донесся тихий смех триумфа.

52

Как только сгустился мрак, комнату почти сразу же затопил яркий свет. Там — в дальнем углу на деревянном стуле — сидел лейтенант д’Агоста. Он был привязан к спинке и ножкам и одет только в боксеры и безрукавку, набитую пакетами с пластиковой взрывчаткой — жилет самоубийц. Изо рта у него торчал кляп. Он взглянул на Пендергаста и в его глазах появился блеск.
— Я приехал в течение пятидесяти пяти минут, мистер Озмиан, — сказал Пендергаст. — И все же вы убили Говарда Лонгстрита. Это не было частью сделки. 
Пару секунд ничего не происходило. Наконец, Антон Озмиан спокойно вошел в комнату. Он был одет в темный камуфляж, в одной руке он держал «Кольт 1911», направленный на Пендергаста, а в другой — пульт дистанционного управления детонатором.
— Агент Пендергаст, пожалуйста, положите свое оружие на пол, — сказал Озмиан холодным тоном. 
Пендергаст подчинился.
— Теперь подтолкните его ко мне ногой. 
И вновь — агент повиновался.
— Снимите пиджак, развернитесь, станьте лицом к стене, положите на нее руки и расставьте ноги. 
Пендергаст выполнил и это указание. Он был уверен, что возможность преломить ход игры рано или поздно появится, но пока иных вариантов не было — только повиноваться. Он услышал приближение Озмиана и ощутил прикосновение холодного твердого дула пистолета к своему затылку. Когда магнат стал обыскивать агента, то обнаружил запасную обойму, несколько ножей, набор отмычек, связку ключей, удавку, два сотовых телефона, деньги, пробирки и пинцет, и дерринджер, рассчитанный только на один выстрел.
— Заведите одну руку за спину, а другой продолжайте держаться за стену. 
Когда Пендергаст подчинился, он почувствовал, как его запястье опоясала пара пластиковых кабельных стяжек. Затем и другая его рука была заведена назад и стяжки плотно затянулись вокруг его запястий. Далее он услышал, что Озмиан отошел от него.
— Очень хорошо, — сказал магнат. — Теперь вы можете занять место рядом с вашим другом. И мы немного поговорим. 
Не говоря ни слова, Пендергаст сел рядом с телом директора, которое больше не опиралось на руку и, лишившись головы, завалилось на стол. Со своего кресла в дальнем углу Д'Агоста продолжал наблюдать выпученными и покрасневшими глазами за разворачивающейся перед ним сценой. 
Озмиан сел в кресло с другой стороны стола и осмотрел основное оружие Пендергаста.
— Хорошая вещь. Между прочим, вы скоро получите его обратно, — он положил его на стол и на секунду замер. — Во-первых: я не обещал оставить их обоих в живых. Мои точные слова были: «Вы больше никогда не увидите обоих  ваших друзей живыми». Как вы можете видеть, лейтенант д’Агоста все еще жив — по крайней мере, на данный момент. Во-вторых: поздравляю, вы правильно определили, что Палач — это я. Как вы догадались?
— Хайтауэр. Вы указали нам на подозреваемого, который слишком уж нам подходил. Именно тогда я почувствовал, что нами манипулирует некий кукловод и начал собирать все воедино.
— Отлично. И догадались ли вы, почему  я убивал именно этих конкретных людей? 
— Почему бы вам самому не рассказал мне об этом? — сказал Пендергаст.
— Нет, я бы предпочел услышать это от вас.
— Ваше хобби, от которого вы якобы отказались много лет назад — охота на крупную дичь. Вы жаждали острых ощущений: так сказать, подстрелить «самую опасную добычу» — человека. 
Озмиан широко улыбнулся.
— Я впечатлен !
— Меня озадачивает только один вопрос: почему ваша дочь стала первой жертвой. Хотя я подозреваю, что это как-то связано с неприятностями, с которыми недавно столкнулась ваша компания.
— Хорошо, я помогу вам с этим, потому что уже поздно, и скоро надо начинать игру. Как вы правильно догадались, это моя собственная дочь — моя дорогая, преданная  дочь — слила наш запатентованный кодек в Интернет — почти загубив при этом мою компанию.
— Я так понимаю, ваши отношения были не настолько уж близкими, как вы пытались показать. 
При этом Озмиан на мгновение замолчал. 
— Когда она была девочкой, мы были весьма близки. Фактически, мы были закадычными друзьями. Она боготворила меня, и в ней единственной я обрел бескорыстную любовь. Но когда она достигла половой зрелости, то покатилась по наклонной, хотя могла бы достичь безграничных высот. С самого раннего возраста у нее был блестящий ум, не говоря уже о выдающихся способностях к компьютерам, но она очень быстро потеряла всякое желание его использовать. Я всегда ожидал, что она станет моим партнером и последующим приемником. Как вы можете себе представить, я просто не смог вынести, что она предала меня. 
— Почему она это сделала?
— Пропасть вместо вершин. Вы знаете, как это происходит, агент Пендергаст: семья распалась, потому что было слишком много денег, слишком много бывших жен, слишком много проблем, — он усмехнулся. — О, конечно же, мы продолжали поддерживать видимость близких отношений, сегодня же все вращается вокруг слежки папарацци за знаменитостями, поэтому мы с нею вдвоем так хорошо поднаторели в этой игре. Но дело в том, что моя дочь стала наркозависимой, саморазрушающейся, порочной маленькой шлюхой, которая ненавидела во мне все, кроме моих денег. И когда я прекратил их ей давать, она использовала свои выдающиеся навыки, чтобы взломать мой личный компьютер и сделать одну единственную вещь, которая — как она знала — причинит мне самую сильную боль. Она пыталась погубить компанию, которую я построил для нее .
— Поэтому в ярости вы убили ее.
— Да. Многие говорят, что у меня «проблемы с управлением гневом», — Озмиан изобразил пальцами кавычки. — Правда, я никогда не сожалел о своих вспышках. Они были весьма полезны для моего бизнеса.
— И как только вы остыли... я полагаю, что вы стали размышлять. О ее голове.
— Я вижу, что вы обнаружили последний кусочек головоломки. Тело Грейс лежало в гараже в Куинсе. И вот я, сидя в своей недавно вычищенной квартире, потягивал коньяк и думал. Честно говоря, я был потрясен тем, что сделал. Я был охвачен яростью, но после того как она ушла, ее место заняло раскаяние. Это была не просто Грейс — это была вся моя жизнь. Здесь, в компании, я достиг всего, чего желал: нажил состояние и унизил всех своих врагов. И все же я чувствовал себя нереализованным. Это тревожило меня. В тот момент мои мысли обратились к охоте на крупную добычу. Понимаете, тогда я отказался от нее, потому что подстрелил всю  самую крупную, самую крутую дичь, которая только существовала — в том числе, кстати, черного носорога, африканского слона и несколько других видов, находящихся под угрозой исчезновения. Естественно, все это до сих пор содержится в условиях строжайшей секретности. Но после последней крупной охоты минуло уже много лет, и вот — раскаявшись в содеянном, я понял, что отказался от своего увлечения слишком рано . Видите ли, я никогда не охотился на самую опасную дичь. Человека . Однако мне захотелось завалить не какого-то обычного, заурядного идиота. Нет — моей «опасной дичью» должны были стать весьма могущественные, богатые люди, нажившие врагов. Люди, которые окружили себя слоями защиты, умные и бдительные мужчины, мужчины, которых было бы почти невозможно достать. О, и чтобы меня не назвали сексистом, женщины тоже. Я спрашиваю вас, как коллегу-охотника на крупную дичь: какая охота может быть лучше, чем охота на Homo Sapiens?
— И вы решили, что ваша собственная дочь станет вашим первым трофеем. Тем самым вы хотели оказать ей честь. Итак, ты вернулись и отрезали ей голову. 
Озмиан снова кивнул.
— Вы поразительно хорошо меня понимаете.
— Ваш выбор целей никак не был связан с их порочностью. Вот почему Адейеми настолько не соответствовала профилю. Привлекательность заключалась в том, что она, как и другие, была окружена якобы непроницаемой защитой. Она была исключительно многообещающим «трофеем» — ее было чрезвычайно сложно «подстрелить». 
— А вы хотите узнать, в чем заключается настоящая ирония? Я хотел, чтобы она стала моим последним трофеем . Но затем вы и Лонгстрит прорвались в мой офис. И вы подумали, что обыграли меня, — он раскатисто хохотнул. — Мне было весело рассказывать вам о старине Хайтауэре. Хотелось бы мне увидеть его лицо, когда вы нанесли ему визит. Надеюсь, вы хорошенько над ним попотели! Все то время, что вы забрасывали меня вопросами, я думал об одном: как замечательно эта ваша бледная, прекрасная голова будет смотреться на моей стене трофеев. 
Его смех эхом разнесся по обветшалому помещению. 
От д’Агосты послышалось сдавленное гневное ворчание, напоминающее стон раненого буйвола. Озмиан проигнорировал его.
— После этого визита я оказался вами заинтригован. И то, что я нашел, только укрепило мою веру в то, что вы, а не Адейеми, должны стать моим последним трофеем. Я также догадался, как лучше заманить вас сюда, — он кивнул на труп Лонгстрита. — В моем офисе я почувствовал, что у вас двоих было общее прошлое. Также нетрудно было узнать и о вашем хорошем друге д’Агосте. 
Он потянулся, схватил вихрь волос Лонгстрита и крутанул отрубленную голову.
— С ними двумя  находящимися в моей власти, я знал, что у вас не будет другого выбора, кроме как прийти сюда и сыграть в мою игру. 
Пендергаст ничего не сказал. Озмиан, оставаясь сидеть в кресле, подался вперед.
— И вы догадываетесь, в какую именно игру мы собираемся сыграть — ведь так?
— Мне это предельно ясно.
— Хорошо! — он замолчал. — Мы оба будем находиться в совершенно справедливых и равных условиях, — он поднял пистолет. — У каждого из нас будет одно и то же оружие, почтенный 1911 и дополнительная обойма. Вы можете подумать, что у вас есть небольшое преимущество в том, что у вас «Лес Баер», но мой нисколько ему не уступает. У каждого из нас также будет нож, часы, фонарик и наш ум. Нашими охотничьими угодьями станет прилегающее здание, Здание 93. Вы же видели его по пути сюда? Это та самая заброшенная больница.
— Видел.
— Я не даю себе никакого преимущества. Это будет спортивная охота, в которой мы оба выступим одновременно и охотниками, и добычей. Никакой лисы, никакой собаки — только два опытных охотника, каждый из которых преследует своего идеального противника: друг друга. Победителем станет тот, кто застрелит проигравшего! 
Он махнул детонатором в сторону д’Агосты.
— Лейтенант — это страховой полис, который гарантирует, что вы будете соблюдать правила охоты. Этот жилет самоубийц подключен к двухчасовому таймеру. Если вы меня убьете, то сможете просто забрать таймер из моего кармана и отключить его. Но если вы сжульничаете — сбежите или попытаетесь вызвать власти — все, что мне нужно будет сделать, это нажать кнопку, и лейтенант д’Агоста взорвется. Детонатор также гарантирует, что охота завершится в течение двух часов: не стоит затягивать, искать возможности отсидеться в укрытии или впустую потратить время. Через несколько минут я верну вам ваш пистолет и дополнительную обойму, сниму наручники, дам вам темный камуфляж и еще… дам вам фору. Вы отправитесь к Зданию 93. Через десять минут я отправлюсь вслед за вами, и начнется охота.
— Почему? — спросил Пендергаст.
— Почему? — рассмеялся Озмиан. — Разве я уже не объяснил? Я уже достиг всего: сейчас я стою на вершине и смотрю на всех сверху вниз. Это будет самое восхитительное острое ощущение в моей жизни — главное, последнее  острое ощущение. Даже если я умру, по крайней мере, я уйду, громко хлопнув дверью — простите за каламбур — и буду знать, что потребовался самый лучший, чтобы убить меня. А если я выживу, тогда у меня будет воспоминание, которое можно будет лелеять... независимо от того, что принесет мне будущее. 
— Я спрашивал не об этом. Я имел в виду, почему Здание 93? 
На мгновение Озмиан смутился.
— Вы, что, шутите? Оно идеально подходит для подобной охоты. Это более четырехсот тысяч квадратных футов пощади. Огромная, запутанная развалина, с десятью этажами, имеющими многочисленные крылья, мили коридоров и более двух тысяч комнат! Только представьте себе все возможности для ловушек, засад и укрытий! И мы находимся далеко, очень далеко от всех сующих нос не в свои дела, которые могут услышать выстрелы и вызвать полицию. 
Пендергаст посмотрел на Озмиана, слегка прищурив глаза, но так ничего и не сказал.
— Я вижу, что вас не устраивает подобная причина. Так и быть. Существует вторая  причина, — он еще раз крутанул на столе голову Лонгстрита. — Однажды, когда мне было двенадцать лет, наш любимый приходской священник отец Ансельм запер меня в ризнице и неоднократно изнасиловал. Он говорил, пока делал это, что Бог и Иисус наблюдают за нами. И — раз никто не остановил его — эти двое были явно не против того, что он делает. Мне же он угрожал адом и всеми вытекающими последствиями, если я кому-нибудь расскажу. У меня произошел психический срыв. Я перестал разговаривать, перестал думать, перестал двигаться. Моя семья, не знавшая, что случилось, предположила, что я сошел с ума. Был поставлен диагноз кататоническая шизофрения. Кингз-Парк тогда имел блестящую репутацию, и был единственным подобным заведением в стране, где утверждали, что вылечат меня. Да, агент Пендергаст: я стал пациентом главного корпуса Кингз-Парка. Выходит, что одним из последних. И здесь, в конце концов, я выздоровел. Но не благодаря тому, что они  что-то сделали, а благодаря моим собственным внутренним ресурсам.
— Кингз-Парк был известен своей электроконвульсивной терапией.
— Действительно, так и было — и именно поэтому, в конце концов, он был закрыт. Но шоковая терапия и остальные, еще худшие методы были прерогативой буйных сумасшедших — неисправимых и отъявленных преступников. Я, к счастью, избежал этой участи. 
— И, как я понимаю, сами себя вылечили.
— Ваш саркастический тон неприятен, но да, действительно, я это сделал. Однажды я понял, что у меня есть очень важная цель, которую надо достичь: месть. Возможно, что это — самая сильная человеческая мотивация. Поэтому я взял себя в руки, воспрянул духом и убедил легковерных врачей, что они излечили меня. Я вернулся к жизни. Я вырос, пошел в старшую школу и, наконец, сделал то, что так давно собирался сделать — отомстил отцу Ансельму. Смерть стала бы для этого человека слишком легким избавлением: моя цель заключалась в том, чтобы остаток своей жизни он провел в страданиях и боли. Затем я поступил в Стэнфорд, окончил его с отличием, основал «ДиджиФлуд», заработал миллиарды долларов, перетрахал кучу красивых женщин, попутешествовал по миру, пожил жизнью, полной невообразимой роскоши и удовольствий — короче говоря, я сделал все, что привыкли делать богачи, вроде меня.
— Конечно же, — сухо сказал Пендергаст.
— В любом случае, как итог, вскоре после моей выписки, Кингз-Парк был распущен, заброшен и оставлен гнить.
— Получается, для вас все сложилось просто прекрасно, к тому же сейчас он станет местом последней охоты.
— Я вижу, вы уже прониклись ее духом. Разумеется, вы понимаете, как этот опыт расставит для меня все по своим местам. Хочу уточнить, что я едва знаю то здание: только одну единственную комнату, где меня лечили и круглосуточно держали в изоляции. И еще комнату терапии, где я рассказывал своему врачу кучу лжи, в которую он верил и тщательно ее записывал. Я так же незнаком с этим местом, как и вы — там у меня не будет никакого преимущества. 
Озмиан положил «Лес Баер» на стол вместе с дополнительным магазином, и одновременно опустил детонатор в карман. Рядом с пистолетом он положил часы, фонарик и нож с фиксированным лезвием.
— Ваша экипировка, — сказал он и поднялся. — Ну что ж, агент Пендергаст. Начнем?

53

Ночь была тихой, без единого дуновения ветра. Полная луна едва виднелась над башнями Здания 93, бросая на пейзаж костно-белый свет. Одетый в камуфляж и мягкие туфли, которые Озмиан выдал ему, агент Пендергаст остановился за дверью Здания 44. Облачка пара от его дыхания, дрейфовали по ночному воздуху. Здание 93, большим черным клином выделяющееся на фоне лунного неба, располагалось от него примерно в сотне ярдов и было окружено дырявым проволочным заграждением. Между ним и забором лежала полоса открытой земли, покрытая тонким слоем хрустящего снега с россыпью мертвых деревьев и полыми пнями. Справа возвышался холм, заросший кустарниковыми сорняками. 
Видеть Лонгстрита, обезглавленного настолько жестоким способом… видеть д’Агосту насколько сильно избитого и связанного, словно свинья на убой… осознавать, как легко Озмиан обвел его вокруг пальца — трагичность всего этого навалилась на Пендергаста, угрожая лишить его разума и раздавить горем, яростью и самобичеванием. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и мысленно сконцентрировался, постаравшись отбросить все отвлекающие факторы. Прошла минута — драгоценная минута, но он знал, что, если не восстановит свое внимание и равновесие, то наверняка проиграет.
Шестьдесят секунд спустя он открыл глаза. Ночь оставалась холодной и беззвучной, лунный свет был чистым, как вода. Теперь он начал мысленно анализировать различные возможности, прокручивать варианты своих действий, определять, какие среди всего разнообразного множества следует рассматривать в дальнейшем, а какие сразу отбросить. 
Он пришел к заключению, что лучший вариант, чем просто направиться прямиком к Зданию 93 — это немедленно перейти в наступление. Он сильно ударит Озмиана, как только тот выйдет из Здания 44. Двигаясь по мерзлой земле с кошачьей быстротой, стараясь не оставлять следов, он обошел здание вокруг, совершая быструю разведку. Это было двухэтажное строение из кирпича — полуразрушенное, но все еще крепкое, с крутой скатной крышей. Окна обоих этажей были забиты фанерой и жестянкой и запечатаны настолько тщательно, что изнутри даже не просачивался свет. Ни одно из них не могло послужить выходом. 
Когда он повернул за угол и оказался у задней стены здания, то увидел дверь черного входа. Он осторожно повернул ее ручку и обнаружил, что она заперта, а затем провел пальцем по выступающим петлям и поднес его к носу. Свежее масло. Дальнейшее исследование так же показало, что петли были недавно очищены и смазаны. 
Завершив разведку, Пендергаст понял, что у Здания 44 есть только два выхода — передняя и задняя двери. Крыша оказалась слишком крутой и позволяла исключить любую возможность побега через нее. Здание было идеальным местом для засады. 
Возможно, даже слишком идеальным: оно производило впечатление хорошо инсценированной ловушки. Фактически, продолжал размышлять он, это и была  ловушка: Озмиан ожидал, что агент затаится и нападет на него в тот самый момент, когда он выйдет из Здания 44. 
Ловушка или нет, но даже если он решит выбрать наугад один из выходов, у него все еще оставался пятидесятипроцентный шанс нарваться на Озмиана. Предвидя стратегию магната, он мог бы увеличить свои шансы на успех. 
Пендергаст стал рассуждать логически. Поскольку Озмиан заранее подготовил заднюю дверь, значит, он спланировал, что она станет его точкой выхода, в то время как Пендергаст будет следить только за передней погрузочной дверью. Учитывая подобные дедуктивные выводы, Пендергасту пришлось сделать ставку на заднюю дверь. 
Но эта логика, какой бы сложной она не казалась, все еще была слишком простой. Если Озмиан действительно достаточно умный человек, то он будет ожидать, что, когда Пендергаст обнаружит заднюю дверь, обнаружит недавно смазанные петли, то сделает ставку на эту точку выхода. 
Поэтому Озмиан выйдет в переднюю дверь . Это являлось ярким примером применения реверсивной психологии. Эта тщательно подготовленная и смазанная задняя дверь была отвлекающим маневром, подставой, созданной для того, чтобы заманить Пендергаста в это инсценированное место засады. 
Четыре минуты , — подал сигнал обратный отсчет в его голове. 
Пендергаст снова отправился к фасаду здания — теперь почти на все сто уверенный, что Озмиан выйдет именно этим путем. Осматривая замерзший пейзаж, он увидел отличное прикрытие: сухой дуб, все еще скрытый длинной лунной тенью, отбрасываемой Зданием 93. Он подбежал к нему, подпрыгнул, чтобы ухватиться за нижнюю ветку, подтянулся, забрался еще чуть выше и, укрывшись за стволом дерева, занял выжидательную позицию. Он вынул «Лес Баер», его холодная тяжесть принесла физическое успокоение. Прижавшись к стволу, он взял под прицел погрузочный док. 
Тридцать секунд. 
Но затем, когда стали истекать последние секунды, Пендергаста снова стали одолевать сомнения. Вдруг он излишне усложняет ситуацию и переоценивает Озмиана? Возможно, у магната был простой план: выйти через заднюю дверь. Если бы он именно так и поступил, Пендергаст не только упустил бы свой шанс, но оказался бы весьма уязвим в этом своем положении на ветке дерева, особенно если Озмиан действительно планировал зайти с тыла и застрелить агента с заросшего холма. 
Десять секунд.  
К лучшему или худшему, правильно или неправильно, но Пендергаст сделал свой выбор. Железный прицел был обращен на металлическую дверь, его плечо упиралось в ствол, он выжидал, пытаясь успокоить свое дыхание.

54

Винсент д’Агоста — связанный и поникший — с торчащим изо рта кляпом наблюдал за Озмианом, спокойно восседавшим на стуле напротив него. Этот мужчина — дерганый и беспокойный до прибытия Пендергаста — теперь являл собой саму уверенность. Закрыв глаза, он сидел, сложив руки на коленях, его опиравшаяся на спинку деревянного стула спина была идеально прямой. Казалось, он медитирует. 
Д’Агоста обвел взглядом все большое неотапливаемое помещение. Было так холодно, что кровь, вытекшая на металлический стол из головы Лонгстрита, уже успела замерзнуть. Комнату освещали три ярких прожектора, установленные в углах и дистанционно управляемые. 
Ум лейтенанта начал лихорадочно работать. Он жестоко упрекал себя за легковерность: не только потому, что угодил в ловушку, но и потому, что злился на Пендергаста и отказался взглянуть на ситуацию так, как указал агент. Лонгстрит уже умер — это была жуткая, мучительная смерть. А теперь из-за его оплошности Пендергаст тоже может погибнуть. 
Единственное, что сейчас поглощало д’Агосту сильнее, чем самобичевание, это ненависть к Озмиану и жажда мести, пылавшая внутри него, словно раскаленная добела печь. Но какие бы варианты действий он ни рассматривал, каждый раз он сокрушенно понимал, что находится в совершенно беспомощном положении. Все теперь зависело от Пендергаста. Озмиану это с рук не сойдет. Он недооценивал Пендергаста, как и многие до него — и этим многим данное ошибочное суждение стоило очень дорого. И о чем он только думает? Пендергаст не будет убит — это просто абсурд. Все это скоро кончится. Совсем скоро. Д’Агоста повторял это про себя, как мантру: уже скоро …
Прошло несколько минут, а затем Озмиан пошевелился. Он открыл глаза, встал, поднял руки и сладостно потянулся. Пройдя к столу, на котором было разложено его снаряжение, он проверил свой фонарик и убрал его в карман, сунул нож за пояс, проверил пистолет, убедился, что тот заряжен, и спрятал его, не забыв и о дополнительной обойме. Затем он повернулся к д’Агосте. Его взгляд был решителен и сосредоточен. Д’Агосту подобное спокойствие магната нервировало. 
— Давайте мы с вами сыграем в небольшую игру, — сказал Озмиан. — Давайте посмотрим, смогу ли я за пять минут до того, как начну преследование, предсказать шаги вашего друга. 
Он сделал шаг, затем еще один. Рука его оперлась на металлический стол. 
— Начнем? 
Чувственная улыбка тронула уголки его губ. Разумеется, д’Агоста не смог бы ответить ему, даже если б захотел. 
— Итак, вот мое первое предположение: ваш партнер не направится марш-броском к Зданию 93. Он не из тех, кто станет убегать.
Еще один задумчивый виток вокруг стола. 
— Нет. Вместо этого он решит немедленно ринуться в атаку. Он решит застать меня врасплох, когда я выйду из этого здания. 
Озмиан сделал еще один круг почета. Несомненно, он был весьма доволен собой, подумал д’Агоста. Он задался вопросом, насколько этому придурку понравится получить пулю .45 калибра от Пендергаста. Пожалуй, это станет самым большим сюрпризом в жизни магната. 
— Итак, ваш друг совершит разведку периметра этого  здания. Довольно быстро он обнаружит задний выход. А затем заметит, что петли двери чистые и смазанные, — он прервался. Д’Агоста смотрел на него глазами, полными ненависти. — Естественно, он придет к выводу, что я подготовил эту дверь в качестве своего пути отхода. Он удовлетворится этим решением и будет ждать моего появления. 
Казалось, ему до ужаса нравился отвратительный звук собственного голоса. 
— Как думаете, лейтенант? Вы еще следите за моей мыслью? — он коснулся пальцем подбородка. — А знаете, что? Я не думаю, что он будет ожидать меня у задней двери. Знаете, почему? — он возобновил свою медленную ходьбу по помещению. — Будучи человеком умным, он решит, что смазанные петли — это уловка. Он подумает, что я смазал их, чтобы ввести его в заблуждение, а сам выйду с другой стороны, — Озмиан сделал еще несколько задумчивых шагов. — И что же он тогда предпримет? Правильно, он атакует меня у парадного входа! 
Самодовольный урод издал тихий смешок. 
— Ладно, мы остановились на том, что он будет следить за парадной дверью. Но какой стратегии он будет придерживаться? Каждый охотник знает, что крупная добыча обычно не ожидает атаки сверху. Например, лучший способ охоты на оленей — это дожидаться жертву, заняв позицию на дереве.
Снова медленные шаги. 
— Люди похожи на оленей. Они не привыкли смотреть вверх. Итак, агент Пендергаст вскарабкается на большой иссушенный дуб перед входом — тот расположен просто прекрасно и к тому же укрыт глубокой тенью. Я готов поспорить, что он уже взбирается на это дерево и наводит прицел на вход в ожидании моего появления. 
Никакая логика, какой бы изощренной она ни была, —  думал д’Агоста, — не сможет спасти задницу этого сукиного сына. Пендергаст всегда будет на шаг впереди него. Эта тварь продержится не более пяти минут. 
— Поэтому мой ход будет таков: я выйду с заднего входа, обойду здание справа и застрелю засевшего на дереве агента. 
Невеселая улыбка.
— Если мои рассуждения верны, ваш напарник будет мертв через, — он сверился с часами, — две минуты и двадцать секунд. 
Он остановился и склонился над столом над отрезанной головой и замороженной лужей крови. 
— Но я надеюсь, что ошибаюсь. Надеюсь, что ваш друг умнее, чем я о нем думаю. Если моя охота закончится слишком рано, я очень сильно разочаруюсь. 
Он повернулся, охлопал себя сверху вниз, проверив все свое снаряжение в последний раз, и затем отвесил резкий поклон. 
— А теперь я уйду… через черный ход. Если вы услышите выстрелы позади здания, то поймете, что он удивил меня. Если услышите стрельбу со стороны парадного входа, можете быть уверены, мой сценарий воплотился в жизнь. 
С этими словами он повернулся, направился к двери, вышел в коридор и скрылся в задней части здания. 
Д’Агоста обратил внимание на часы, которые Озмиан поставил на стол. Десятиминутная фора истекла. Он ждал, прислушиваясь к выстрелам, которые — он был уверен — донесутся с тыльной стороны здания, когда Пендергаст застанет Озмиана врасплох. Но снаружи не донеслось ни звука. Прошло несколько секунд, и затем тишина была нарушена двумя выстрелами. Спереди.  

55

Пробегая по мерзлой земле, Пендергаст понял, что совершил свою первую ошибку, которая почти стоила ему жизни. После того, как десятиминутная фора истекла, а парадная дверь так и не открылась, затаившийся на дереве агент моментально осознал ошибочность своих суждений. Непростительная оплошность моментально превратила его из охотника в легкую добычу. 
Не раздумывая ни секунды, он сорвался с ветки и рухнул вниз… ровно в тот самый момент, когда из-за небольшого холма раздалось два выстрела. Обе пули угодили точно в то место, где он только что сидел. 
При падении Пендергаст сгруппировался, перекатился, сделал рывок ногами, вскочил и побежал. Оглянувшись, он увидел, как Озмиан вырвался из-за холма и погнался за ним с пистолетом наготове. Мало того, что он совершил непростительную ошибку, так еще и потратил драгоценные десять минут форы, которые позволили бы ему вместо этой несостоявшейся засады уже достичь Здания 93. Очевидно, Озмиан попытался предсказать действия своего противника и справился с этим лучше, чем Пендергаст.
Агент побежал в сторону восточной стороны Здания 93, где, насколько он помнил, в потрепанной ограде имелась брешь. Западное крыло, как он мог видеть, было частично сожжено, мазки сажи от пожара поднимались от почерневших оконных проемов, и массивная трещина пересекала все десять этажей, словно гигантская пародия на трещину «Дома Ашеров». Пока Пендергаст бежал, его разум активно работал, производя переоценку всех возможностей и последствий. Он был весьма встревожен и потрясен тем, что настолько недооценил своего противника. Единственным положительным результатом стычки стало то, что Озмиан впустую потратил два патрона — теперь у него было пятнадцать патронов против семнадцати. 
В эндшпиле — если до этого дойдет — преимущество в две пули может стать решающим. 
В поле зрения замаячила проволочная ограда, и Пендергаст помчался вдоль нее к бреши, в которую и нырнул вперед головой. Снова поднявшись, он пробился сквозь плотные заросли кустарника, вскарабкался по куче наваленных кирпичей и после молниеносной разведки прыгнул в пустой оконный проем на первом этаже здания. Перекатившись, он вскочил на ноги и снова бросился бежать, ища укрытие в самых глубоких тенях. Первый поворот, второй третий — чтобы сориентироваться агент на каждом из них на миллисекунду включал свой фонарик. За третьим поворотом он остановился и присел на корточки. Коридор, который он только что миновал, обеспечил ему чистую линию огня. Через мгновение он услышал тихий, но отчетливый звук спешных приближающихся шагов. Вскоре за изгибом коридора мелькнул свет, и вслед за ним из-за угла показалась фигура. Пендергаст тут же выстрелил. Это был дальний выстрел, и агент промахнулся, но он все же добился желаемого эффекта. Озмиан моментально нырнул обратно за угол, укрывшись. Это остановило стремительную погоню магната, и обеспечило Пендергасту пару минут форы.
Не мешкая, он снял ботинки и, отбросив их в сторону, рванул по коридору в одних носках. Резко свернув, он неожиданно оказался в большой открытой комнате, тускло освещенной светом луны. 
Быстро двинувшись к ее центру, он затаился за покрытой трещинами цементной колонной, откуда ему открывалось чистое поле для стрельбы во всех направлениях. Здесь он позволил себе перевести дух, жадно вдыхая пахнущий плесенью воздух. Он провел минуту за разведкой. Если Озмиан войдет в комнату через тот же проход, он станет отличной мишенью, и на этот раз Пендергаст не промахнется. Но Озмиан вряд ли теперь станет так рисковать. Он больше не вел погоню по горячим следам — сейчас он перешел в режим слежения. 
Для Пендергаста лунного света, проникавшего в помещение через разбитые окна, было достаточно, чтобы подробно рассмотреть общие очертания комнаты. Это была столовая. Вокруг в беспорядке громоздились столы и стулья. Линолеум, устилавший пол, вспучился и пошел пузырями. Некоторые столы были установлены так, будто местные призраки все еще приходили сюда и сидели за ними. Пол был усыпан дешевыми столовыми приборами, пластиковыми тарелками и стаканчиками. Ряд разбитых окон позволял проникнуть сюда не только лунному свету, но и лозам плюща, которые хищно оплели стены. В воздухе пахло сыростью, старым бетоном, крысиной мочой и плесенью.
Продолжая изучать слабо освещенное помещение, Пендергаст заметил, что множественные слои краски, когда-то покрывавшие потолок и стены, потрескались и отслоились, уродливыми лоскутами свиснув вниз и частично осыпавшись, как конфетти. Сейчас, в минуту затишья, агент осознал, что подобную картину он наблюдал по всему этажу. Куски краски смешались с пылью, гнилью и мусором, образовав толстый слой налета на полу, который был идеальным инструментом следопыта. Покрытие напоминало снег — никто не мог пройти по нему, не оставив следов, и не было никакой возможности скрыть или замести их. С другой стороны, когда Пендергаст осмотрел пол, то заметил, что повсюду уже проходили цепочки петляющих следов, которые могли оставить здесь городские археологи или искатели приключений — так называемые «сталкеры», которые увлекались исследованиями опасных заброшенных зданий. 
Пендергаст принял внезапное решение: ему надо оказаться на доминирующей высоте, поднявшись вверх по лестнице. Озмиан, несомненно, будет этого ожидать — он уже однажды показал свои навыки предсказывать поведение противника. Но ключ к победе все еще лежал в физическом превосходстве. Агенту придется двигаться очень быстро, чтобы увеличить расстояние между собой и преследователем. В какой-то момент он сумеет обойти его и из жертвы снова стать охотником. 
Все эти мысли вспышками промелькнули у него в сознании в течение десяти секунд. 
Здание, подобное этому, должно иметь несколько лестниц — в центре и на флангах. Пендергаст покинул укрытие бетонной колонны, пересек столовую и, убедившись, что все чисто, поспешил по темному коридору, углубляясь в восточное крыло больницы. На бегу он слышал только хруст стружки краски под ногами. В конце коридора были двойные двери — одна из них покосилась и сорвалась с петель. Позади них виднелась лестница, которую он и надеялся найти. Пендергаст шмыгнул в пространство за дверью. На лестничной площадке не было окон, и там оказалось темно, как в пещере. Здесь агент снова остановился и прислушался. Он почти ожидал услышать шаги своего преследователя, однако даже его острый слух не уловил ни звука. Несмотря на это, он был уверен, что его преследуют, и не кто-нибудь, а настоящий следопыт-профессионал. Пендергаст ухватился за перила, и стал подниматься, перепрыгивая за раз через две ступеньки, и углубляясь в грязную, холодную и непроглядную темноту. 

56

Прислушиваясь к тихим шагам своей отступающей жертвы, Озмиан выжидал во мраке у изножья лестницы. Пока Пендергаст наращивал расстояние между ними, Озмиан считал его шаги. Очевидно, агент преодолевал по две ступеньки за раз, учитывая небольшие задержки между тихой поступью шагов. Значит, он решил занять более выигрышную позицию сверху. Что ж, предсказуемое, если не сказать очевидное  решение. 
Для Озмиана после стольких лет войти в Здание 93 значило довольно много. Он даже не ожидал, что это вызовет у него насколько сильную эмоциональную реакцию. Несмотря на то, что память о тех временах потускнела до крайней степени, едва войдя в старую столовую, он ощутил еле уловимый запах, который витал здесь и в былые времена. Это спровоцировало неожиданный прилив воспоминаний, связанных с тем ужасным периодом его жизни. Этот прилив был настолько сильным — образы садистов-санитаров, буйных пациентов, лживо улыбающихся психиатров — что Озмиан пошатнулся, позволив прошлому вторгнуться в настоящее. Но приступ длился всего мгновение. Мощным усилием воли он загнал эти воспоминания обратно в бункер памяти и вернул свое внимание к насущным проблемам. Этот неожиданный эмоциональный всплеск дал ему понять, что он выбрал это место не случайно, а для некоего своеобразного обряда экзорцизма — это был его способ изгнать призраков прошлого раз и навсегда. 
Стоя в темноте и все еще прислушиваясь к удаляющимся шагам, Озмиан смог, наконец, обуздать свои мысли и направить их в нужное русло. До сих пор он был слегка разочарован ходом охоты и нехваткой сообразительности у своей добычи. С другой стороны то, как Пендергаст буквально рухнул с дерева, именно в тот момент, когда Озмиан выстрелил в него, было впечатляющим спортивным ходом — несмотря на то, что его удалось найти в таком неудовлетворительно предсказуемом месте. 
Озмиан почувствовал, что у агента есть потенциал, который еще можно раскрыть. Эта мысль возбудила его и заставила его кровь быстрее бежать по венам. Он был уверен, что его добыча была достаточно хороша, чтобы обеспечить ему отличную — возможно, даже эпическую  — охоту. И эта охота станет достойной платой за испытанные им неудобства. 
Наконец, еле слышные шаги затихли. Противник достиг пункта своего назначения. Сейчас Озмиан не мог сказать, на какой именно этаж свернул Пендергаст — чтобы это понять, для начала ему надо будет пересчитать ступеньки между этажами один и два, а потом уже сделать быстрый мысленный подсчет. 
Теперь он тоже начал подниматься по лестнице, двигаясь тихо и быстро, но… не слишком быстро. Достигнув второго этажа, он вычислил, что его жертва, перешагивающая через две ступеньки за раз, поднялась на девятый этаж. Верхний этаж был бы слишком очевиден, а в девятом — с точки зрения логики — было больше смысла, потому что он оставлял агенту дополнительные пути для отступления. Пока Озмиан поднимался по лестнице, он осознал, что никогда не ощущал себя настолько живым и не испытывал столь острых ощущений от погони, как сейчас. Это было атавистическое удовольствие, которое мог оценить только истинный охотник, нечто, встроенное в человеческий геном и отвечающее за любовь к выслеживанию, погоне и убийству.
Убийство . Он почувствовал дрожь от предвкушения и вспомнил свое первое убийство во время охоты на крупную дичь. Это был лев, большой темный самец, которого он ранил смазанным выстрелом. Озмиану пришлось догонять убегающую раненую добычу, потому что он просто обязан  был довести охоту до конца — отследить и убить. Лев завел их в густые заросли кустарника, где его оруженосец с каждым шагом все больше нервничал, ожидая нападения. Но лев все не нападал, в то время как след уводил их все глубже в недружелюбную местность с высокими плотными зарослями. Здесь оруженосец отказался идти дальше, поэтому Озмиан сам взял оружие и стал пробираться сквозь дремучую стену мопане. Там то он и ощутил, то самое возбуждающее покалывание предстоящего убийства и опустился на колено, приготовившись стрелять. Лев выпрыгнул из кустов и ринулся на мужчину, как товарный экспресс. Озмиан выстрелил только один раз, и пуля попала в левый глаз хищника, на выходе снеся ему весь затылок. После этого все 550 фунтов мышц безвольно рухнули на охотника. Озмиан вспомнил чувство экстаза, которое ему принесло то убийство, даже несмотря на сломанную руку. Он помнил, насколько лев был горячий, и то, как на него стали слетаться жуки и мухи, пока его кипящая кровь стекала прямо на распростертое под ним тело Озмиана. 
Но повторить тот экстаз становилось все труднее и труднее. Впечатления с учащением охоты стирались почти мгновенно и без остатка, но, в конечном итоге, прежний экстаз вернулся, как только Озмиан начал охотиться на людей. Он лишь надеялся, что ему не придется убивать нынешнюю хорошую добычу слишком рано. 
На восьмом этаже он ненадолго включил фонарь и осмотрел ступени лестницы, с удовлетворением заметив следы своей жертвы. На девятом этаже еще один беглый осмотр сумел подтвердить то, в чем и так он был уже уверен — агент свернул с лестницы и направился по длинному коридору восточного крыла. 
Он остановился на лестничной площадке, чтобы отдышаться и прислушаться. На этом этаже холодный ветер выл вокруг здания, добавляя новый слой звука, который маскировал тихую поступь шагов Пендергаста. Озмиан подкрался к краю дверного проема, ведущего в коридор — стальная дверь перекосилась на ржавых петлях, что позволило ему заглянуть в зазор между дверью и проемом и рассмотреть раскинувшееся за ним пространство. Основная дверь с надписью «ОПАСНОСТЬ ПОБЕГА» перекрывала крыло. Ночью ее блокировали, и пациентов запирали. Теперь же проход — благодаря множеству городских исследователей, сталкеров и прочего сброда — был свободен. Слабый лунный свет просачивался в коридор, позволяя вполне сносно видеть. Коридор простирался на всю длину восточного крыла, оканчиваясь отдаленным окном, в котором виднелась гротескно похожая на лапу чудовища ветвь забравшегося сюда плюща. Гнилое полотно занавески качалось из стороны в сторону, напоминая машущую на прощание руку. Двери открывались по обеим сторонам коридора, ведя в запирающиеся крохотные палаты, которые Озмиан так хорошо помнил — на деле они были настоящими тюремными камерами, каждая со своим туалетом и ванной. Он вспомнил, что его собственная камера, подобная этим, отличалась тем, что подушки были заляпаны грязью, соплями и слезами предыдущих обитателей. 
Он быстро подавил очередную вспышку воспоминаний. 
Двигаясь в безграничной тишине погруженного в забвение здания, Озмиан — на случай, если его противник решил снова организовать засаду — перемещался по самым темным уголкам затененной части коридора, идя спиной к стене. Он отважился на полсекунды снова включить фонарь, и во время этой краткой вспышки света успел обнаружить свежие следы своего противника среди других, ведущих в дальний конец восточного крыла. Пендергаст избавился от своих ботинок, как и Озмиан, чтобы перемещаться в темноте как можно тише. 
Держа пистолет в руке, Озмиан продолжил свое преследование. В конце коридора он увидел, что следы Пендергаста свернули в одну из комнат. И ее дверь была закрыта. Примечательно, что он сумел сделать это без единого звука. 
Интересно. Этот человек даже не предпринял никаких попыток замести свои следы, хотя знал, что Озмиан преследует его. Все это означало, что у Пендергаста был план — скорее всего, еще одна засада, в которую Озмиана должны были заманить эти самые следы. Но что за засада? Вероятно, еще одна заранее обреченная на неудачу попытка поменяться ролями с Озмианом, тем самым превратившись из преследуемого в преследователя. 
Он остановился у закрытой двери и отступил на шаг. Сделанная из металла, она была спроектирована так, чтобы выдержать даже самую буйную атаку пациента, хотя теперь петли проржавели и сломались, а болты торчали из металлического полотна. При этом Озмиан прекрасно знал, что эти двери невозможно было запереть изнутри — только снаружи. 
Ухватившись за ручку и постаравшись держаться в стороне от линии огня, он повернул ее, почти ожидая тут же услышать доносящуюся из-за нее череду выстрелов. 
Тишина. Он распахнул дверь настежь, все еще прячась за стеной, а затем — одним резким движением с пистолетом наготове, ворвался в комнату, развернулся и пронесся по ней по диагонали. Здесь было пусто — за исключением кровати с матрасом, шкафа и ободранного плюшевого медведя, лежащего на полу. Окно было выбито, осталась лишь рама, через которую проникал лунный свет вкупе с ледяным ветром. За окном виднелся мрачный пейзаж акватории Лонг-Айленда.
Осмотрев пол, Озмиан увидел, что следы Пендергаста ведут в ванную комнату. Дверь в ванную была закрыта, но, разумеется, не заперта. Его собственная медицинско-тюремная камера была совершенно идентична этой. В примыкающей ванной комнате тоже присутствовало окно, но оно было слишком маленьким, чтобы человек мог в него протиснуться. Итак, если Пендергаст вошел туда, то он сам себя загнал в ловушку. Озмиан снова осмотрел пол. Следы явно вели в ванную, но не вели из  нее. 
Он улыбнулся и поднял пистолет. 

57

Холодный ветер стонал и свистел за углом здания. 
Пендергаст затаился на выступе и глядел вниз с высоты десятка этажей. Небольшой кирпичный карниз с четырехдюймовыми каменными перемычками представлял собой весьма ненадежную опору. Удерживая «Лес Баер» правой рукой, он направил его вниз, найдя на фасаде опору для руки, чтобы в случае необходимости погасить отдачу. Агент ждал момента, когда Озмиан высунет голову в окно, чтобы проверить, не удалось ли Пендергасту сбежать этим путем. Он наверняка так поступит после того, как поймет, что его предполагаемая жертва не спряталась в ванной. 
Пендергаст простер свой обманный маневр настолько далеко, насколько смог. Он действительно вышел из комнаты через окно. Но сначала из ванной он запрыгнул на раму кровати с лежащим на ней истлевшим матрасом и уже оттуда, дотянувшись, закрыл дверь ванной, после чего — все еще оставаясь вне пола — взобрался на подоконник. Все эти манипуляции он проделал ради того, чтобы не оставить следов. Оттуда он осторожно перебрался на край внешнего выступа и понадеялся, что Озмиан все же купится на его обман. Но затем он обнаружил небольшую каменную кладку и кирпичный карниз и забрался на десятый этаж, заняв непредсказуемую высоту. Озмиан будет ожидать найти свою жертву справа или слева от окна, на одном из выступов девятого этажа, но не выше. По крайней мере, Пендергаст на это очень надеялся. Охотник ожидал засады… но не с этого направления. Тем не менее, рассматривая свой план, Пендергаст должен был признать, что до сих пор Озмиан удерживал первенство в игре обратной, двойной-обратной и двойной-двойной-обратной психологии. 
Он ждал. И ждал. Но Озмиан все не появлялся. 
Содрогаясь на кирпичном карнизе под порывами ледяного ветра, Пендергаст начинал понимать, что совершил еще одну ошибку в суждении. Выходило, что Озмиан снова отреагировал не так, как ожидалось. Либо он снова превзошел его, либо сейчас он занимался разработкой совершенно другой — его собственной — стратегии. Возможно, впервые в жизни Пендергаст чувствовал себя в замешательстве и искренне… боялся. До сих пор ничего, из того, что он пытался противопоставить Озмиану, не срабатывало. Это было похоже на кошмар, из которого он не мог вырваться, как ни старался. И теперь, стоя на карнизе, он представлял собой легкую мишень. Ему нужно было как можно скорее вернуться внутрь здания. 
Крадясь по выступу, он лихорадочно размышлял. Каждый охотник знал, что ключом к успешной охоте является понимание поведения жертвы и образа ее мышления. «Ты должен думать, как добыча », — так однажды сказал ему наставник. Значит, сейчас ему нужно было «стать» Озмианом и понять: как он мыслит, чего хочет и что его мотивирует. В этот момент его посетило внезапное озарение, которое, в конечном счете, могло бы помочь ему одержать победу — при условии, что Озмиан будет действовать так, как агент на то надеялся.
Он двигался по выступу к разбитому окну на десятом этаже. Достигнув его, он остановился и быстро заглянул внутрь. Это была еще одна комната, похожая на тюремную камеру, залитую лунным светом. Она была пуста — за исключением каркаса кровати и стула. Легко, как кошка, Пендергаст спрыгнул с подоконника на пол и снова присел на корточки, обводя комнату пистолетом. Чисто. Он подошел к двери и повернул ручку. 
Заблокировано — снаружи. 
Внезапно к нему пришло понимание, что это была та самая ситуация, которой он сам хотел добиться. Действуя инстинктивно, он стал разворачивать пистолет по направлению к закрытой двери ванной комнаты, но опоздал. С удивительной скоростью и бесшумностью рядом с ним возник Озмиан, и Пендергаст почувствовал, как ледяной ствол пистолета Палача прижался к его уху, в то время как другая рука противника ухватила его за запястье и резко вывернула руку, заставив его выпустить пистолет и согнуться до пола. 
Теперь настал момент истины. 
После долгой мучительной тишины Пендергаст услышал вздох. 
— Восемнадцать минут? — раздался голос Озмиана. — Это все, на что вы способны? — он отпустил запястье и отступил от агента на пару шагов. — Повернитесь. Медленно. 
Пендергаст подчинился. 
— Эти обманные следы в ванной. Неплохо. Я почти сделал пару ненужных выстрелов в дверь. Но потом я понял, что это слишком просто — конечно же, вы покинули комнату другим путем. Через окно. Вы ждали на карнизе, это было ясно как день. Но потом мне пришло в голову, что вы не станете ждать там слишком долго. И уж точно не будете ждать там, где я мог бы легко вас вычислить — не слева и не справа. Нет, конечно же, вы усложнили хитрость, и поднялись на следующий этаж. Так что пока вы взбирались по фасаду, я поднялся по лестнице, прикинул, в какой комнате вы окажетесь, и устроить свою собственную ловушку. Напоминаю, это психиатрическая больница, и пациентов запирали внутри  камер, а не наоборот. К моему большому везению, вы, похоже, не учли этот маленький нюанс.
Пендергаст ничего не сказал. Играя с ним, Озмиан не смог удержаться от злорадства. Это навело Пендергаста на мысль, что его рискованное предположение было верным: если Озмиан поймает его в начале игры, то даст ему второй шанс. Слишком многое зависело от остроты ощущений, которые Озмиан получал от этой охоты. Он не позволит ей закончиться слишком быстро. Для него в самом процессе охоты было заключено нечто большее, а не просто убийство. То, что магнат не убил его прямо на месте, многое ему рассказало. К тому же это позволило бросить глубокий и проникновенный взгляд на психику Озмиана и понять, что, несмотря на браваду в Здании 44, это место имеет некую власть над Озмианом.
— Я ожидал от вас большего, Пендергаст. Какое разочарование! — Озмиан навел пистолет на голову агента, и когда тот увидел, что палец противника надавил на спусковой курок, он вдруг понял, что ошибся: Озмиан не собирался давать ему второго шанса. Когда он закрыл глаза, готовясь к выстрелу и последующему забвению, в его сознании вдруг совершенно неожиданно возник образ Констанс Грин — прямо перед обжигающим всполохом выстрела. 

58

Марсден Своуп наблюдал за бормочущей, скандирующей, поющей толпой, окружавшей его, со своего рода страстным, добродушным благоговением и ощущал к ней почти отцовскую любовь 
Хотя он не мог не чувствовать небольшое разочарование в фактическом количестве верующих, собравшихся на Большой Лужайке — в темноте было трудно сказать наверняка, сколько их было, но это, конечно, не бесчисленные тысячи, на которые он рассчитывал. Возможно, этого и следовало ожидать. Многие оказались на обочине, как тот богач, который хотел последовать за Иисусом, но передумал и ушел опечаленный, когда Иисус сказал ему отдать все, чем он владел. 
Но была и другая проблема. Куча выросла слишком быстро, и в ней было столько негорючих предметов, что они подавляли огонь, предназначенный для их сжигания. Своуп исчерпал свой запас канистр, и теперь массивная куча просто тлела, извергая клубы дурно пахнущего черного дыма. Своуп отправил одного из своих последователей — нет, это было неправильное слово, одного из своих братьев  — за дополнительным горючим, и надеялся, что тот скоро вернется. 
Толпа вокруг него теперь мягко покачивалась из стороны в сторону, распевая тихими, проникновенными голосами «Все спокойно в долине…». Своуп присоединился к ним с радостным сердцем. 
Единственное, что действительно удивляло его — это полное отсутствие полицейских. Разумеется, первое сильное пламя костра уже давно утихло, но толпа такого размера, собравшаяся без санкционированного разрешения на Большой Лужайке поздно ночью, наверняка привлекла бы пристальное внимание правоохранительных органов. Но их не было. Как ни странно, это принесло Своупу очередное разочарование, потому что он был намерен устроить противостояние с уполномоченными властями государства и предотвратить — если в этом будет необходимость, то и ценой своей жизни — любую попытку погасить костер. Часть его жаждала судьбы мученика, какую принял его герой Савонарола. 
Было слышно, как кто-то пробирается сквозь толпу, а затем около него оказалась женщина. Ей было около тридцати лет. Привлекательная, одетая в простой пуховик и джинсы, и в руке она держала нечто, дающее слабый золотой блеск. Женщина сжала предмет крепче, как бы намереваясь бросить его в кучу, но тут повернулась к Своупу.
— Вы — Огненный Пилигрим? 
В течение последних полутора часов люди подходили, чтобы пожать ему руку, обнять его, слезно поблагодарить его за дальновидность. Это казалось весьма раболепным опытом. 
Он тяжело кивнул.
— Да, Пилигрим — это я. 
Мгновение женщина смотрела на него, охваченная благоговейным ужасом, и, наконец, протянула руку для рукопожатия. Как только она это сделала, то перевернула ладонь, чтобы показать не золотое украшение или часы, как ожидал Своуп, а золото полицейского жетона. В этот момент она схватила его за руку другой, свободной своей рукой, и он почувствовал, как вокруг его запястья защелкнулась холодная сталь.
— Капитан Хейворд, полиция Нью-Йорка. Ты арестован, кусок дерьма.
— Что?.. 
Но женщина, которая не выглядела особенно сильной или быстрой, внезапно применила к нему какой-то прием боевого искусства, развернула его, вывернула руки за спину и сковала другое его запястье. Все это она проделана за секунду. 
Внезапно вся Большая Лужайка оказалась залита светом. Прожекторы высокой мощности, спрятанные в деревьях вдоль ее периметра, включились, освещая костер. И теперь большая батарея служебных автомобилей — полицейских крейсеров, фургонов спецназа, пожарных машин — начала катиться по траве по направлению к толпе, сверкая проблесковыми огнями и завывая сиренами. Остальные полицейские подходили к ним в хаотичном порядке, согласовывая свои действия по рации. 
Последователи Своупа, удивленно озираясь на внезапный рейд, дрогнули, заволновались, а затем начали отступать и разбегаться. Полиция не стала их преследовать. 
Все произошло так быстро, что Своуп не сразу сумел осмыслить происходящее. Но когда женщина начала подталкивать его вперед, через хаос к линии полиции, он начал понимать, что произошло. Копы тихо собрались среди деревьев. Вместо того чтобы спровоцировать беспорядки, вступив в открытую конфронтацию ради его ареста, они отправили одного офицера под прикрытием, одетого в штатское. И теперь, заковав организатора костра в наручники, полицейские, наконец, обнаружили себя, и сейчас, используя мегафоны, призывали всех мирно разойтись, пока пожарная команда делала свою работу — разматывала шланги и распыляла воду на кучу тлеющих ценностей, окончательно гася ее. 
Впереди замаячил фургон, используемый для перевозки заключенных. Его задняя дверь открылась, полицейский в штатском схватил Своупа за локоть и подсадил его на металлическую подножку. Помогая сажать его в тюремный фургон, женщина-полицейский сказала:
— Прежде чем мы уйдем, вы можете хорошенько рассмотреть своих приспешников. 
Своуп повернулся, чтобы окинуть прощальным взглядом своих братьев, но раскинувшееся перед ним зрелище, потрясло его. То, что за несколько минут до этого было мирным, молитвенным собранием, внезапно переросло в бедлам. Несмотря на полицейские мегафоны, многие его последователи не разошлись: они стали мародерами, рыскающими вокруг кучи. Они вытаскивали вещи и забирали их с собой, в то время как не ожидавшие этого полицейские кричали и разгоняли их. 
Несколько сотен, возможно, даже тысяча последователей, теперь хлынула к потухшей куче тщеславия, и их было так много, что полицейские оказались временно ошеломлены их натиском. Несостоявшиеся праведники хватали охапки денег, серебряные ложки и облигации на предъявителя, ювелирные изделия, часы и обувь, жадно растаскивая кучу тщеславных вещей, которые они же и принесли, чтобы сжечь, а затем с добычей прятались в темноте среди деревьев, сопровождаемые криками восторга и триумфа.

59

Эхо выстрела медленно затихало, а Озмиан выжидал, пока Пендергаст снова откроет глаза.
— Ой. Промахнулся. 
Но магнат не увидел во взгляде агента ожидаемой реакции.
— Вам дать еще десять минут форы, или я могу закончить это все здесь и сейчас? 
Пендергаст промолчал.
— Отлично. Я в игре. Вы получите еще десять минут. Но, пожалуйста , постарайтесь быть чуть более сообразительным. Вторых шансов больше не будет, — он взглянул на часы. — У нас на охоту остался час и тридцать пять минут, — дулом своего пистолета он указал в сторону «Лес Баера» Пендергаста, лежащего в куче рухляди. — Давайте. Поднимите его — только двумя пальцами — и уходите. Я останусь здесь на десять минут, чтобы еще раз дать вам фору на старте. 
Добыча наклонилась, потянувшись к пистолету.
— Спокойно. Не делайте ошибку, думая, что вы сможете выстрелить, прежде чем я снесу вам голову. 
Подняв пистолет двумя пальцами, Пендергаст засунул его за пояс. 
Озмиан достал ключ из кармана и показал его Пендергасту.
— Я использовал часть времени своего ожидания, когда вы были на выступе, чтобы забрать ключ от этих комнат со стола санитара, — с пистолетом, все еще направленным на Пендергаста, он отпер дверь и открыл ее, а затем выбросил ключ в окно, во мрак ночи. — Еще раз напоминаю, что здесь мы равны: никаких преимуществ. А сейчас — уходите. Десять минут.
Пендергаст бесшумно вышел из комнаты. За дверью он обернулся и ненадолго встретился взглядом с Озмианом. К удивлению магната, пораженческий облик агента изменился: сейчас в его взгляде появилось что-то похуже, своего рода реальное отчаяние... или это было только его воображение? Но его противник уже исчез. 
Озмиан остался ждать, используя десятиминутный перерыв, чтобы мысленно сконцентрироваться и подумать о том, куда отправится Пендергаст и что он может сделать. Он был уверен, что на этот раз его противник не будет тратить драгоценное десятиминутное преимущество на то, чтобы определить его предполагаемую точку выхода. Заставит ли он его вести быструю погоню через все здание, пытаясь запутать следы? Или он попытается устроить еще одну ловушку? Озмиан не был уверен, каким будет следующий шаг этого человека: животные под давлением близкого преследования иногда вели себя непредсказуемо. Его единственная уверенность заключалась в том, что Пендергаст попытается воспрепятствовать охоте или изменить правила — и эта мысль вызывала у него дрожь предвкушения.

***

Пендергаст промчался по коридору и спустился по лестнице, пытаясь нарастить как можно большее расстояние между собой и Озмианом. Он мог бежать быстрее, чем Озмиан мог идти по следу, поэтому ключ к победе заключался в сложном длинном следе и возможности тем самым выиграть для себя еще немного времени. Он снова миновал лестницу и следующий темный коридор, далее — опять спуск и подъем, и так от этажа к этажу. Таким образом, Пендергаст создавал длинную, непредсказуемую и запутанную цепочку следов для своего противника. 
Пока он бежал, он сделал все возможное, чтобы подавить нехарактерное для него чувство отчаяния. Несмотря на то, что он предвидел наличие второго шанса, к этому моменту его обошли уже дважды. Возможно, он и получил психологическое понимание противника, но как он мог обратить это в свою пользу? Агент осознал, что его основная ошибка заключалась в том, что он думал, что может сыграть в игру Озмиана и победить его, что он мог опередить своего противника. Сейчас он играл в шахматы с гроссмейстером и начал осознавать — разбитый в пух и прах на полпути — что, продолжив, он наверняка проиграет. 
Если...  
Если только он не поменяет саму игру. Да: изменит шахматы, скажем на... крэпс . Весьма азартная игра. 
Он вспомнил, что на подходе к Зданию 93 в глаза ему бросилось его западное крыло, которое было частично сожжено и выглядело сильно неустойчивым. Это будет обстановка, которая может дать ему ту самую непредсказуемость, которую он так искал.
Спонтанное путешествие привело его в большое помещение, где он остановился, чтобы перевести дыхание и подумать о своем следующем шаге. Он находился снова на первом этаже где-то в задней части больницы. Осмотревшись, агент понял, что стоит в какой-то комнате декоративно-прикладного искусства. Длинные пластиковые столы были усеяны наполовину законченными заготовками, разоренными временем и крысами. 
Пендергаст быстро осмотрел мастерскую в поисках чего-нибудь полезного. Истлевшее плетение, лежащее на небольшом ткацком станке, детские акварели, прикрепленные к пробковой доске, сморщенные высохшие куски глины, частично сформированные в гротескные формы, лежащие на одном из столов, искривленные пластиковые вязальные спицы с наполовину связанными шарфами — на другом. В дальнем конце комнаты вокруг лампового телевизора 1950-х годов были устроены стулья, экран был разбит и его осколки валялись на полу. 
Пендергаст схватил несколько незаконченных шарфов, вытащил из них вязальные спицы и обмотал ими ноги. Отправившись дальше, он увидел улучшение в тех следах, которые оставлял: хотя они и были видны, они все же стали значительно слабее, и теперь их стало еще труднее читать среди троп предыдущих посетителей. Но на этот счет он не питал никаких иллюзий: Озмиан наверняка сможет преследовать его даже по этому пути, пусть это и потребует от него больше внимания. Единственный плюс заключался в том, что это подарит Пендергасту еще немного времени. 
Теперь он направился на запад, к разрушенному крылу, двигаясь как можно легче. Минуя комнату за комнатой, один коридор за другим, поворот за поворотом, он начал улавливать едкий запах старого огня. И затем, пройдя кухню, он подошел к коридору, который наверняка вел в сожженное крыло. Теперь он был достаточно далеко от Озмиана, чтобы осмелиться использовать свой фонарь. Он щелкнул выключателем и направил луч на почерневший интерьер. 
То, что он увидел, заставило его остановиться. Стены были наклонены и изогнуты, некоторые частично обрушились. Потолки провалились, создав груды обугленных деревянных балок и отколотых бетонных блоков и обнажив скрученную путаницу арматуры. И это был только первый этаж — девять этажей здания возвышались над ним, едва удерживаемые этими неустойчивыми стенами. Оценив повреждения, он понял, что пожар произошел не так давно — вероятнее всего, в прошлом году. 
К ближайшей стене был прибит самодельный плакат, написанный серебряным маркером на почерневшем куске фанеры. 
«ПРИВЕТСТВУЮ ВАС, КОЛЛЕГИ СТАЛКЕРЫ! 
СЛУШАЙТЕ, ВАЛИТЕ ОТСЮДА: ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ ИССЛЕДОВАТЬ КРЫЛО «Д», ПРЕДСТАВЛЯЯ СЕБЕ УНИКАЛЬНУЮ ЗАДАЧУ И РЕДКОСТНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ, ДВАЖДЫ ПОДУМАЙТЕ. ЭТО МЕСТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОПАСНО. ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ ЗДЕСЬ ПОГИБНЕТ, ЭТО ЗАКРОЕТ ДОСТУП СЮДА ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ. ПОЭТОМУ, ПОЖАЛУЙСТА, НАСЛАЖДАЙТЕСЬ ОСТАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ ЗДАНИЯ 93, НО ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ КРЫЛА «Д». НЕ ЗАБЫВАЙТЕ БЕССМЕРТНЫЕ СЛОВА САМОГО ВЕЛИКОГО ИСКАТЕЛЯ ВСЕХ ВРЕМЕН: 
ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ».
После секундного колебания Пендергаст вошел в темноту пахнущего гарью лабиринта.

60

Озмиан не спешил идти по следу, наслаждаясь удовольствием от самого процесса слежки. В спешке не было необходимости: время было на его стороне. Несмотря на то, что до этого момента его добыча разочаровывала его, этот агент явно был умным и опасным, и недооценивать его стало бы смертельной ошибкой. И он учился, действуя все лучше и лучше. 
Длинный, запутанный след, в конце концов, привел Озмиана в комнату декоративно-прикладного искусства. Как ни странно, он не знал о существовании этой комнаты и не занимался никакими ремеслами в то время, когда находился в Кингз-Парк. Несмотря на это, мастерская производила весьма тревожное впечатление: на столах по-прежнему сохранились последние незавершенные макеты кораблей — наполовину связанные шарфы, глиняные головы, высохшие акварели, жалкие произведения поврежденных умов. Следы вели мимо стола с шарфами, и Озмиан мгновенно догадался, что произошло: Пендергаст взял несколько шарфов, чтобы обернуть ими свои ноги, тем самым сделав оставляемый им след еще более слабым и нечитаемым. 
Умный ход. 
И с этого момента слежка стала более сложной задачей, требующей частых остановок — особенно там, где агент пересекал следы, оставленные более ранними исследователями. Озмиан прошел по коридору, проверил несколько комнат. Видимо, Пендергаст копил время для своей диверсии, замедляя его. Он планировал какую-то ловушку или засаду, на которую потребуется время. 
Общее направление следов шло на запад, к крылу «Д», и Озмиан задумался, не оно ли было конечной целью Пендергаста. Это стало бы весьма неожиданным ходом.
Через несколько минут его слежка действительно привела его к сожженной секции. То место, где следы уводили в лабиринт развалин, он изучил с фонариком особенно тщательно. Это могло быть отвлекающим маневром, некой попыткой заманить его в эту опасную зону, но внимательное изучение показало, что Пендергаст действительно вошел в разрушающееся крыло. Не существовало способа подделать это. Он был там — где-то там. 
И теперь, вглядываясь в обгоревший интерьер, Озмиан чувствовал себя ошеломленным. Он прислушался к стонам и скрипам пострадавшего крыла, усиливающимся при каждом порыве зимнего ветра. Похоже, что стены двигались, и непрекращающиеся звуки заставляли его чувствовать себя так, будто он находился в брюхе какого-то ужасающего монстра. Стены частично обрушились, полы прогорели, зияя большими зазорами и наклонными упавшими балками. Это было жаркое пламя — настолько жаркое, что на полу можно было заметить застывшие лужицы расплавленного стекла и алюминия наряду с рухнувшими и раскрошившимися участками бетонной стены. Для Пендергаста было чистым безумием рисковать собой в подобном месте — это скорее отчаяние, чем признак ума. 
Но это было неважно: если добыча пожелала продолжить охоту именно в этом месте, так тому и быть. 
Озмиан выключил фонарь. С этого момента он должен был двигаться вперед, используя только лунный свет и свое предчувствие. Ему следовало с большой осторожностью прокладывать себе путь через прогоревшие, зияющие дырами полы, и в то же время сохранять высокую бдительность, доверившись своему почти сверхъестественному чувству опасности. Он был уверен, что Пендергаст устроил ему засаду. Он напоминал ему раненого льва, ожидающего его в мопановых зарослях и готового обрушиться на своего мучителя. 
Пройдя мимо кучи раскрошившегося бетона, Озмиан вошел в огромную открытую комнату, которая, очевидно, когда-то была спальным помещением. Кровати, все еще выстроенные в линию, теперь представляли собой ряды почерневших железных каркасов. Дальняя стена рухнула, обнажив погнутую и расплавленную арматуру, за которой виднелась ванная с потрескавшимися от жара фарфоровыми раковинами, выжженными писсуарами и открытыми душевыми кабинами. 
Следы Пендергаста привели его к главной лестнице крыла «Д». Она представляла собой прекрасный образец кошмарного разрушения. Озмиану было трудно поверить, что она все еще стояла. Естественно, что, пытаясь отыскать самую опасную зону, добыча поднялась по лестнице. С чрезвычайной осторожностью продвигаясь вперед в абсолютной тишине, ожидая нападения в любой момент, Озмиан миновал скрипучую и искривленную лестницу. Следы вывели его на площадку второго этажа, в другой разрушенный коридор — настоящий лабиринт обугленных и сломанных балок, по всей длине которого вился пожарный шланг, по-видимому, оставленный здесь пожарными, которые гасили пламя. Конец шланга все еще был прикреплен к стояку. 
Озмиан остановился. Что-то лежало на полу рядом со шлангом, а свежие следы на саже и пыли свидетельствовали о том, что Пендергаст поднял этот предмет. Что бы это могло быть? 
Сверхъестественные охотничьи инстинкты начали покалывать. В своей предыдущей жизни, когда на охоте на крупную добычу он был следопытом, такое чувство означало, что он почти достиг цели: что его добыча решила повернуться к нему лицом и что схватка неминуема. Он замер, весь обратившись в слух. Особенно сильный порыв ветра спровоцировал шквал скрипов, и Озмиану показалось, что все сооружение в любой момент может рухнуть. Когда был пожар? Он вспомнил, что как раз в прошлом году — и с тех пор здание находилось в таком состоянии. Значит, не стоило чрезмерно беспокоиться о том, что обрушение может произойти прямо сейчас. Если, конечно, не приложить к этому немного усилий. 
Ах! Эта мысль была озарением. Он задумался о том, какую атаку планировал Пендергаст — и с какой стороны. Но мог ли он действительно обрушить на них обоих здание? Это была сумасшедшая идея, слишком непредсказуемая, и, скорее всего, она убьет как его, так преследуемую им дичь. И все же, рассматривая подобную возможность, он убедился, что это, скорее всего именно то, что и запланировал сделать Пендергаст. 
Озмиан тихо шагнул вперед, оставаясь под прикрытием темноты внешней стены, остановившись за кучей бетонных глыб. Его положение было выгодным: отличное прикрытие, совмещенное с хорошей линией обстрела — рядом с внешней стеной здания. Темнота плотно укрывала его, при этом количества лунного света было достаточно, чтобы хорошо видеть все вокруг. Итак, Озмиан был именно там, где хотел. Оставаясь в темноте, он протянул свободную руку, ухватил валяющийся пожарный шланг и медленно и тихо потянул его к себе. 
Каждая клетка в его теле чувствовала себя живой. Что-то должно было произойти. Не важно, что именно — он будет к этому готов. 

61

На один этаж выше, прижавшись к двум шатким балкам у открытой секции коридора, который просматривался снизу через прорехи в полу, агент Пендергаст ждал Озмиана. Топор пожарного был перекинут через его левое плечо, а в правой руке он держал свой «Лес Баер». Либо его преследователь все еще шел по следу и направлялся к коридору второго этажа — в этом случае у Пендергаста был шанс на достаточно хороший выстрел — либо он почувствовал ловушку, остановился и стал ждать.
Время шло, а Озмиан все не появлялся. Пендергаст уже начал бояться, что его еще раз перехитрили. Но нет — не в этот раз. Теперь он был уверен, что не ошибся с тактикой. Озмиан точно последует за ним в крыло «Д» — это был вызов, на который он не мог не ответить. Несмотря на то, что агент не мог его ни видеть, ни слышать, он знал, что Озмиан был где-то там, шел по его следам. 
Он просто обязан быть там  — и очень близко . 
Видимо, сейчас Озмиан ожидал, что первый шаг сделает Пендергаст. 
На улице усилился ветер, провоцируя хор скрипов и ощутимое колебание в балках, на которые опирался Пендергаст, и сейчас было особенно очевидно, что крыло «Д» представляло собой карточный домик, беспорядочную кучу дров, шаткую стопку домино. 
Больше ждать было нельзя. Засунув «Лес Баер» за пояс, он схватил пожарный топор обеими руками, поднял его над головой, сосредоточил взгляд на точке удара и с огромной силой замахнулся на одну из основных несущих балок, на которой он стоял. Массивное лезвие глубоко вошло в несгоревшее сердце балки, обугленные щепки брызнули во все стороны, и треск — резкий, как и выстрел — дал понять, что балка сломалась. После этого, как в цепной реакции, незамедлительно последовали пулеметные выстрелы других несущих балок, опор и бетонных стен. Пол рухнул вниз, но не в свободном падении, а в каком-то хаотичном полуконтролируемом спуске, в то время как Пендергаст отбросил топор и выхватил свой пистолет. На долю секунды — до того, как обломки рухнули вниз — у него появилась чистая линия огня на внезапно открывшегося Озмиана, который потерял равновесие. Пендергаст успел дважды выстрелить, перед тем как упасть самому и перед тем, как конструкция, рухнувшая вокруг него, затмила обзор большим облаком пыли. 
Перепрыгивая по медленно обваливающейся структуре Пендергаст, наконец, выпрыгнул с обрушающегося коридора, упав с высоты в пол-этажа и тяжело приземлившись на мерзлую землю, в то время как вокруг него продолжали падать кирпичи и обломки. Результат получился непредсказуемым... и сама по себе трансформация игры вышла красивой и драматичной. Озмиан находился глубже в здании и, скорее всего, был раздавлен — по крайней мере, агент на это очень надеялся. 
Грохот падения прекратился. Невероятно, но обрушение оказалось лишь частичным, дальний угол крыла «Д», находящийся прямо перед ним, представлял собой зияющую дыру, но остальная часть десятиэтажного крыла — хоть и едва, но все-таки устояла. Все здание громко жаловалось, издавая какофонию скрипов, тресков и стонов, в то время как несущие стены и бетонные колоны находили баланс, чтобы приспособиться к переносу массы. Пендергаст попытался встать, зашатался, но все же смог подняться на ноги. Он получил множество ушибов, все его тело болело, но, похоже, обошлось без переломов. Вокруг него, заслоняя обзор, зависло облако пыли. 
Он должен был выбраться из нее и нападавших обломков на открытое пространство, где смог бы воспользоваться хаосом и атаковать Озмиана, если каким-то образом тому удалось выжить. Прокладывая свой путь через хаос руин и уходя из зоны падающих обломков, он вышел из рассеивающегося облака пыли и в лунном свете наткнулся на проволочное ограждение, окружавшее здание. 
И именно в этот момент он увидел Озмиана: невредимого, висящего на середине поврежденного фасада, быстро спускающегося из зияющей дыры на пожарном шланге. В то же самое время Озмиан заметил его. Бросившись на одно колено, Пендергаст прицелился и выстрелил, но в этот момент магнат оттолкнулся от стены, и качнулся вбок. Пендергаст успел выстрелить еще раз, прежде чем Озмиан отпустил шланг и рухнул в облако пыли, исчезнув из поля зрения. 
Агент четыре раза быстро выстрелил в облако, стараясь охватить место, где — как он считал — должен был приземлиться Озмиан, хотя и знал, что шансы на попадание были невелики. Тем не менее, упускать возможность — любую — было нельзя. 
Выстрелы опустошили его обойму. 
Рванув с места и игнорируя боль, Пендергаст пробежал вдоль внешней стены здания, перепрыгнул через низкий подоконник и оказался внутри, а затем продолжил бежать по коридору, который снова привел его в комнату декоративно-прикладного искусства. Во время бега агент выбросил пустую обойму, позволив ей грохнуть об пол, а сам тем временем вставил вторую. Его путь пролегал мимо гниющих столов, через дверной проем и по ближайшей лестнице уходил вниз, направляясь в подвал. 
Он не знал, попал ли хоть один из четырех его выстрелов в Озмиана, но был вынужден предположить, что они не попали. Получается, что его третий план потерпел неудачу. Ему нужен был четвертый.

62

Оставаясь под прикрытием, Озмиан осторожно выбрался из-под обломков. Эти выстрелы, которые Пендергаст сделал в облако пыли, серьезно обеспокоили магната из-за их случайной природы и его неспособности предвидеть их! При этом одна из пуль прошла настолько близко, что Озмиан слышал ее свист рядом со своим ухом. Впервые он почувствовал некоторое смятение и неопределенность. Но он быстро избавился от этих эмоций. Разве не этого он хотел? Хитроумного, достойного противника! Ведь в глубине души он знал, что все равно победит. 
Озмиан побежал вдоль рваных развалин, оставшихся от рухнувшего и сохранившего лишь свое подобие угла крыла «Д», придерживаясь темноты и поросшего кустарником края заброшенного здания. Включив фонарик, он осмотрел землю в поисках следов Пендергаста, но ничего не обнаружил. Подойдя к разбитой оконной раме, он быстро разведал обстановку, затем нырнул внутрь и пошел по длинному пустующему коридору. Все следы, которые он увидел там, были старыми, он так и не смог обнаружить никаких признаков агента. 
Ему было просто необходимо найти след своей добычи. Это означало, что ему придется совершить маневр известный как «наперерез следу» — перемещение по широкой дуге под прямым углом к следу добычи в попытке наткнуться на этот самый след. Добравшись до конца коридора, он свернул в другой, тем самым пересекая все знание наперерез и ожидая, что в любой момент может напасть на след Пендергаста. 

***

В подвале, проходящем почти по всей длине здания, Пендергаст миновал отопительную установку, складские помещения, небольшой блок тюремных камер и, наконец, остановился в большом архиве, полном гниющих файлов. Здесь, внизу, стояла непроглядная тьма, и у агента не было иного выбора, кроме как использовать фонарик. Несмотря на большое число помещений, через которые он прошел, агент не нашел ничего и ни одного места, которое помогло бы ему победить или хотя бы поменяться ролями со своим преследователем. Во всем этом фарсе даже было что-то глупое и бессмысленное: беспорядочный бег по этому обширному зданию в поисках нового способа обскакать Озмиана. А ведь этот человек был по-настоящему опасным, умелым врагом, которого невозможно было одолеть. И все же Пендергаст считал, что никто не мог быть абсолютно неуязвим — у каждого  должно быть свое слабое место, и у каждого своя Ахиллесова пята. Теперь у него было некоторое понимание психологии Озмиана, его уязвимости, но как он мог обратить это в свою пользу? Где была трещина в его доспехах? А если он ее и найдет, то как воткнуть туда меч? Этот человек был, пожалуй, самым сложным и изобретательным противником, с которым он когда-либо сталкивался. «Знай своего врага » — гласило первое изречение Сунь-Цзы в «Искусстве войны». И в этом высказывании и содержался так необходимый ему ответ: если во всем мире и существовало место, где может скрываться тайная слабость его врага, то оно было прямо здесь — в архивах .
Пендергаст на мгновение замер, собирая мысли в кулак и водя лучом фонарика по огромному помещению. Было почти невероятно, что он добрался сюда — в это громадное пространство, наполненное историями о безумии, страданиях и ужасах: в архивы гигантской психиатрической больницы. Теперь он понял, что сюда собственное подсознание.
Архив состоял из картотечных шкафов с металлическими полками, стоявших на подставках. Эти огромные конструкции высились до самого потолка. У каждого прохода стояла своя пара передвижных роликовых лестниц, с помощью которых можно было добраться до верхнего яруса шкафов. Пока Пендергаст блуждал по архиву, пытаясь понять, как тот систематизирован, он осознал, что в больнице за столетие ее функционирования накопилось огромное количество данных в виде историй пациентов, заметок, диктофонных записей, диагнозов, переписок, личных дел и юридических документов. За все время, пока больница действовала, в ней прошли лечение тысячи пациентов… возможно, даже сотни тысяч. Цифры только подтвердили убеждение Пендергаста, что в мире огромное количество психически больных людей. Тогда можно считать , подумал он, что этот архив достаточно скромен, учитывая коллективное безумие человеческой расы.  
Проходы и ряды составляли целую сеть: каждый проход был обозначен буквами, а ряды — номерами. Пройдя по нескольким проходам и обнаружив нужный ему номер ряда, Пендергаст нашел то, что искал. Он схватил передвижную лестницу, докатил ее до места и взял фонарь в зубы. Он открыл ящик и с жадностью от края до края обшарил его, открыл следующий, и теперь стал вытаскивать папки и бросать их вниз, но вскоре понял, что то, что он ищет, здесь попросту отсутствует. 
Пендергаст соскользнул по лестнице, остановился, чтобы сделать мысленный перерасчет, затем прошел в другой проход и открыл новую серию ящиков. Послышался пронзительный металлический скрежет, эхом разнесшийся по обширному пространству, и Пендергаст понял, что он — издающий шум и светящий фонариком — представляет собой сейчас идеальную мишень. Он должен был завершить свой поиск прежде, чем Озмиан найдет его след и доберется до этой комнаты.
Он перешел к следующему проходу, затем к следующему. У него заканчивалось время. В одном из ящиков он неожиданно обнаружил свернутый комплект планов и чертежей здания. Пролистав их, он достал один и убрал его за пояс. Полезно, но это не то, что он искал. Он двинулся дальше.

***

Озмиан обошел уже половину первого этажа здания, пытаясь обнаружить след, но безрезультатно. Однако когда он подошел к лестнице, собираясь подняться на второй этаж, он, наконец, наткнулся на следы Пендергаста. Цепочка отпечатков была очень слабой — почти невидимой. Агент двигался с особенной осторожностью, но было невозможно полностью стереть следы своего присутствия, где бы то ни было — особенно учитывая зоркий глаз Озмиана. К его удивлению, следы вели не наверх, а вниз… в подвал. 
Озмиан почувствовал волну удовлетворения. Он никогда не бывал в подвале и понятия не имел, что там было, но чувствовал, что это пространство представляет собой целый лабиринт, и его абсолютная тьма сыграет ему на руку, а для Пендергаста это тупик. Кроме того, за Озмианом сохранялось особое преимущество: он — преследовал, а Пендергаст — убегал, непрерывно отступая. 
Озмиан направился вниз по лестнице, в темноту, ведя рукой по стене, продвигаясь осторожно и тихо. Его сердце колотилось в ожидании того, что должно было произойти.

***

Пендергаст обыскал все ожидаемые секции архива, так и не найдя то, что было ему нужно. Когда поиски закончились полным крахом, он с горечью подумал: их просто больше здесь нет . Записи уничтожили или перенесли десятки лет назад. Такой человек, как Озмиан, разумеется, не позволил бы этой «бомбе замедленного действия» покоиться тут годами и гнить в этом заброшенном архиве. Он послал бы кого-то найти и уничтожить свое дело. 
Впрочем, поиски Пендергаста позволили ему понять, как организован архив, и ему в голову пришла мысль, что, когда больницу в Кингз-Парк подвергли тщательной проверке и обвинили врачей в халатности и жестокости, а затем закрыли лечебницу, в архиве могло появиться место, куда переложили все файлы, которые нежелательно было хранить в общем доступе. По логике вещей, оно должно было располагаться в самом конце, а не на обычных полках, пронумерованных и стоящих в алфавитном порядке. Агент быстро направился к последнему ряду шкафов в самом дальнем углу архива. Хотя они и были инкрустированы ржавчиной, паутиной и плесенью, выглядели они при том немного новее всех остальных секций. К тому же он отметил, что сами ящики так же были обозначены по-другому. Очевидно, что находящиеся внутри файлы не соответствовали установленной системе архивирования. 
Проведя беглый осмотр, Пендергаст добрался до ящика с надписью:

«СЕКРЕТНО
РАССЛЕДОВАНИЯ / ОТЧЕТЫ / ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ЖАЛОБЫ
ОТЛОЖЕННЫЙ ОРДЕР НА ЗАКРЫТИЕ»

Этот ящик был заперт, но резкий поворот ножа в замочной скважине сумел сорвать хлипкий проржавевший замок. Нехотя, со скрипом и визгом ржавого металла, выдвижной ящик, наконец, показал свое содержимое. Паучьи пальцы Пендергаста пролетели над ярлыками папок, подняв небольшое облако пыли. Остановившись, он ухватил толстое дело с несколькими торчащими из него листами. 
Агент резко присел, отключил фонарь и прислушался. Когда он вошел в архив, он закрыл ржавую дверь в дальнем конце комнаты. И только что кто-то со скрипом открыл ее. 
Озмиан пришел за ним. 
Это была катастрофа. У Пендергаста попросту не было времени, в котором он так нуждался. И все же — с бесконечной осторожностью и выключенным фонарем — он встал и двинулся сквозь темноту к заднему выходу, помня наизусть расположение шкафов. Короткая пробежка по открытому пространству привела его к наружной стене архивной комнаты, вдоль которой он и побрел. Где-то, рядом с ним находилась закрытая дверь. 
Пендергаст выждал и внимательно прислушался. Ему послышалось, или в пыли прозвучал слабый скрип шагов? Еще один слабый звук — на пределе слышимости — донесся до него, затем другой. Озмиан подкрадывался к нему в темноте.
Потянувшись к «Лес Баеру», Пендергаст затаился. Если бы он выстрелил, то вряд ли попал в цель, в то же время звук и вспышка огня дали бы Озмиану мишень для ответного выстрела. Риск был слишком велик. Озмиан, наверняка, слышал, как открывался последний ящик, поэтому он знал, что Пендергаст находится в этой комнате. Однако, вероятно, он не знал точно, где именно.
Пендергаст неподвижно застыл у стены, едва дыша. Еще один слабый хруст — теперь ближе. Он мог попытать удачу, но все же риск был неоправданно высок. Направив пистолет в темноту, он положил палец на спусковой курок и стал ждать следующего звука. И вот он раздался — тихий шаг по пыльному полу.
Пендергаст сделал два быстрых выстрела и резко бросился в сторону, при этом его двойная вспышка осветила Озмиана в соседнем проходе на расстоянии примерно в семьдесят футов. Озмиан мгновенно отреагировал и открыл ответный огонь, но пули угодили чуть выше пригнувшегося агента. Из стены на него посыпались куски штукатурки и бетонная пыль. В темноте он выстрелил еще пять раз в то место, где видел Озмиана, направляя оружие во все возможные точки, где мог оказаться безумный убийца, пытаясь предугадать все его возможные перемещения — но не попал. Когда Озмиан начал стрелять в ответ, Пендергаст воспользовался возможностью, чтобы нырнуть в укрытие прохода следующего ряда шкафов, уводящих в темноту. Он на ощупь нашел ряд шкафов и побежал вдоль него, затем резко повернул и нырнул в другой проход, пробежав еще один ряд, прежде чем остановиться, присесть и отдышаться. В архиве снова воцарилась тишина. 
Продвигаясь с предельной осторожностью, Пендергаст направился по обходному маршруту назад, к выходу в задней части архива, бредя ощупью. Через несколько минут он нашел выход и, толкнув дверь, открывшуюся со скрипом, скользнул в проход и захлопнул ее позади себя. Тут же прозвучал выстрел Озмиана. Пуля ударила в дверь, но не пробила ее. На двери была задвижка, и Пендергаст поскорее вставил ее в паз. Это не остановит Озмиана, но, по крайней мере, даст агенту дополнительные несколько минут и позволит сделать то, что необходимо было сделать. 
Подсвечивая себе фонариком, Пендергаст быстро просмотрел файлы, которые нашел — страницу за страницей — пока не остановился на одном особенном документе. Он извлек его, сложил и убрал в карман, посмотрел на планы здания… а затем направился по коридору, даже не удосужившись ступать легче. В дальнем конце он подошел к маленькой зеленой двери, которую толкнул, а затем закрыл и запер за собой. В этот момент он услышал, как Озмиан пытается выбить дверь архива. 
Итак… 
Игра началась. И у него было много работы, которую нужно было сделать до прихода Озмиана. 

63

Стоя у двери, Озмиан включил свой фонарик. Это была хорошо укрепленная стальная дверь, которая служила для защиты этих некогда конфиденциальных архивов. Рассматривая замок, он понял, что единственным способом выбраться отсюда, было выстрелить в него, несмотря на то, что патроны в будущем еще могли ему пригодиться. 
Он выбросил ныне пустой магазин, хлопком вставил в пистолет второй, а затем взялся за оружие обеими руками и заставил свое сердце биться медленнее. Его противник снова сделал несколько выстрелов, которые прошли в опасной близости от его головы. Эта стрельба напугала его, но ее итогом стало то, что — если его подсчеты верны — у его добычи остался всего один патрон против его восьми. Он пришел к выводу, что теперь у Пендергаста не осталось другого выбора, кроме как попытаться спастись бегством. Засада с одним патроном была близка к самоубийству. Он проверил часы: двадцать минут до того момента, как приятель Пендергаста д’Агоста станет не более чем гамбургером из человеческого мяса и бетона в стенах Здания 44. Что ж, неудивительно, что агент начал терять голову. 
Собрав волю в кулак, Озмиан выстрелил в замок и выбил цилиндр. Он осмотрел его, подергал дверь, понял, что часть замка все еще держит ее и выстрелил снова, чтобы полностью выбить засов. Дверь распахнулась, громко хлопнув, и открыла длинный пустой коридор подвала. 
Осталось шесть патронов. 
Он направился по коридору, двигаясь по следам, уводящим в самое дальнее крыло подвала. Пендергаст уже не беспокоился о том, чтобы запутывать следы или попытаться сбить с толку своего преследователя. У него на это просто не было больше времени. Это был тот самый момент в охоте, когда зверь начинает чувствовать себя загнанным. Охота на человека , размышлял Озмиан, ничем не отличалась от слежки за раненым львом.  Чем ближе он подбирался и пугал добычу, тем больше она паниковала, теряла способность рационально мыслить и превращалась в оголенный комок нервов. Пендергаст как раз находился на этой стадии. У него кончились идеи… и патроны. В какой-то момент он сделает то, что, в конечном счете, делают все загнанные звери: прекратит убегать, повернется и столкнется лицом к лицу со своим палачом. 
Пока Озмиан двигался по проходу, идя по следу, он заметил, насколько мрачной была эта часть подвала. Она — со своими неокрашенными стенами из шлакоблоков, пронизанная сыростью и наполненная множеством комнат с дверями без окон — нагоняла на него странную тревогу. Каждая дверь была пронумерована по порядку грязной табличкой:
КОМНАТА ЕЕСТ-1
КОМНАТА ЕЕСТ-2
КОМНАТА ЕЕСТ-3
Что это значило? Что это были за комнаты? 
Следы привели его к двери, помеченной ЕЕСТ-9. Он исследовал пол перед ней, считывая следы. Его добыча остановилась, затем открыла дверь и вошла внутрь, так и не предприняв никаких попыток обмануть охотника, и закрыла ее за собой. Не имея понятия, что именно находится в этой комнате, Озмиан чувствовал, что там небольшое помещение, не имеющее другого выхода, через который Пендергаст смог бы спастись. Ему в голову пришла мысль о стрельбе по рыбе в бочке. Но тогда Озмиан напомнил себе, что его противник обладает исключительным умом, и его не стоит недооценивать. По ту сторону двери его могло ждать все, что угодно. И у агента все еще оставался один патрон…
С бесконечной осторожностью, отойдя чуть в сторону, Озмиан попробовал слегка толкнуть дверь. Затем повернул ручку и отпустил ее, зная, что с той стороны Пендергаст уловит это движение. 
БУМ!  Как он и надеялся, Пендергаст потратил свой последний патрон, выстрелив вслепую через дверь. Теперь добыча была безоружной — за исключением ножа. Он посмотрел на часы: осталось восемь минут до того, как д’Агосту разметает на куски взрывом. 
Это была незабываемая охота, но она подходила к концу. 
— Пендергаст? — окликнул Озмиан, не спеша открыть дверь. — Мне жаль, что вы впустую потратили свой последний патрон. 
Тишина. 
Без сомнения, агент ждал его с ножом в руке, как тот лев, затаившийся в зарослях мопане и готовый к своему последнему отчаянному прыжку. 
Он ждал. 
— А часики тикают. Осталось всего шесть минут до того, как вашего друга разорвет на кусочки. 
Теперь Пендергаст заговорил. Его голос срывался и дрожал. 
— Войди и сразись вместо того, чтобы прятаться там, за дверью, ты, трус! 
Со вздохом, но, не снижая бдительности, Озмиан поднял пистолет и перехватил фонарик левой рукой так, чтобы тот указывал туда, куда целился пистолет. Затем одним свирепым ударом он толкнул дверь, и та с хлопком отворилась внутрь. Он обвел комнату взглядом всего за секунду, ожидая от добычи бесполезной и отчаянной ножевой атаки.
Но вместо того он услышал голос, мягко и деликатно заговоривший с ним из темноты. 
— Добро пожаловать, мой смелый мальчик, в комнату счастья.  
Неожиданные слова, словно нож, проникли с самую глубокую часть его мозга. 
— Как ты себя сегодня чувствуешь, мой смелый мальчик? Заходи, заходи, не стесняйся. Мы все здесь друзья, мы любим тебя и мы здесь, чтобы помочь тебе.  
Слова были такими невероятно знакомыми, такими гротескно странными… и, подобно землетрясению, они разрушили бункер его памяти, и оттуда, как лава, полился горячий поток воспоминаний — кипящий, раскаленный добела, образующий огненный водоворот внутри черепа, уничтожающий все на своем пути. Озмиан пошатнулся: сейчас, в таком состоянии, он едва ли мог сохранить равновесие. 
— Все собравшиеся здесь доктора хотят  — очень сильно хотят  — помочь тебе и сделать так, чтобы ты чувствовал себя лучше. Чтобы ты мог вернуться к своей семье, снова ходить в школу, видеться со своими друзьями и жить жизнью нормального мальчика. Подходи, подходи, мой смелый мальчик, и садись на наш счастливый стульчик… 
И в этот момент вспыхнул свет. Озмиан понял, что смотрит на диковинное, но странно знакомое зрелище — мягкое кожаное кресло, на ножках и подлокотниках которого, словно в ожидании, лежали расстегнутые ремни. Рядом с ним стоял поворотный металлический стол, на котором лежали специальные принадлежности: резиновая капа, резиновые палочки, пряжки и воротники, черная кожаная маска, стальная шейная скоба — все это было освещено мягким желтым светом. И над всем этим нависал пустой шлем из нержавеющей стали, словно сверкающий купол, украшенный медными ниппелями и кудрями проводов, которые вели к панели с выдвижным рычагом. 
— Подходи, подходи сюда, мой смелый мальчик, и садись. Позволь хорошим докторам помочь тебе! Больно не будет, честное слово. А после ты почувствуешь себя намного лучше и намного счастливее  — и ты будешь еще на шаг ближе к тому, чтобы поехать домой. А лучшее всего из этого то, что ты ничего не будешь помнить. Просто закрой глаза, подумай о доме, и все закончится  — не успеешь и глазом моргнуть.  
Озмиан, словно в гипнотическом трансе, закрыл глаза. Он почувствовал, как доктор что-то мягко забирает у него из руки, а затем деликатно направляет его к кожаному креслу. Послушно он занял свое место, его разум опустел. Он почувствовал, как ремни охватывают его запястья и лодыжки, почувствовал, как они затягиваются, почувствовал, как что-то перехватывает его шею, и затем на ней закрывается стальная защелка. Затем ему на лицо натянули кожаную маску. Он слышал скрип металлических суставов, когда стальной шлем опустился на его голову. Он был очень холодным, но странным образом успокаивал, Озмиан почувствовал, как доктор достает что-то из кармана на его груди, а затем послышался слабый щелчок. 
— Теперь закрой глаза, мой смелый мальчик, сейчас мы начнем… 

64

Свет на детонаторе, привязанном к Винсенту д’Агосте, сменился с красного на зеленый всего за три минуты до того, как таймер достиг двухчасовой отметки. Это было чертовски близко, и он почувствовал, как его огромное облегчение смешивается с досадой, что Пендергасту пришлось так долго играть в кошки-мышки с этим ублюдком Озмианом. За последние два часа ожидания, внимательно ловя каждый звук, он слышал несколько серий выстрелов из огромного здания больницы к югу отсюда, а еще был пугающий и внушительный грохот, сигнализирующий о частичном обвале этого здания. Беспокойство д’Агосты сильно возросло, когда Пендергаст не сумел расправиться с Озмианом в течение первых десять минут, а обрушение здания и вовсе потрясло лейтенанта до глубины души и почти довело его до отчаяния, ознаменовав, что в ночи происходит борьба эпических масштабов. Глядя на то, как утекает время, он испытывал нечеловеческий страх за свою жизнь. 
Но, в конце концов, индикатор позеленел, и таймер остановился, а это означало, что Пендергаст, наконец, убил сукиного сына, взял пульт и отключил взрывное устройство. Через пять минут д’Агоста услышал, как дверь в Здание 44 открылась, и вскоре появился Пендергаст. Лейтенанта встревожил его внешний вид — весь покрытый пылью, в разорванной одежде с двумя глубокими порезами на лице, кровь из которых смешалась с грязью и уже запеклась. Он хромал. 
Агент подошел к другу и вынул кляп изо рта. Д’Агоста судорожно вздохнул. 
— Вы были чертовски близко к тому, чтобы не успеть! — воскликнул он. — Боже, вы выглядите так, как будто только что вылезли из окопов. 
— Мой дорогой Винсент, мне так жаль, что пришлось подвергнуть вас такому испытанию, — он начал освобождать его из пут. — Боюсь, что наш друг оказал слишком рьяное противостояние. Я должен сказать вам честно, что, пожалуй, никогда не имел дела с более способным противником. 
— Я знал, что, в конце концов, вы надерете ему задницу. 
Пендергаст освободил руки лейтенанта, и д’Агоста поднял их и потер, восстанавливая ток крови. Осторожно и медленно Пендергаст снял с него жилет со взрывчаткой и освободил его, с величайшей деликатностью положив бомбу на стол. 
— Расскажите, как вам удалось уничтожить этого отморозка! 
— Боюсь, что в Бюро у меня сложилась неудачная репутация агента, чьи подозреваемые всегда погибают, — сказал Пендергаст, теперь освобождая лодыжки д’Агосты. — Но на этот раз я доставлю им преступника живым. 
— Он жив?! Боже, как вам это удалось?
— Это вопрос выбора, в какую игру играть. Мы начали с шахмат, и он почти поставил мне мат. Затем переключились на крэпс, но мой бросок костей был неудачным. Поэтому в завершение мы решили сыграть в игру разума, которую мой противник проиграл довольно драматично. 
— Игра разума? 
— Видите ли, Винсент, на самом деле, он поймал меня и приставил пистолет к моей голове. А потом отпустил, как кошка отпускает мышь.
— Серьезно? Вау… это же безумие.
— Это было прозрение, в котором я так нуждался. Он уже признал, что эта «охота» была не просто охотой — это был экзорцизм. Он хотел изгнать свои прежние воспоминания, связанные с этим местом. Когда Озмиан пощадил меня, я понял, что он пытается изгнать гораздо большего демона, чем он сам даже мог себе представить. Здесь с ним приключилось что-то ужасное — нечто гораздо худшее, чем простые психиатрические сеансы, транквилизаторы и ограничение свободы. 
Д’Агоста, как обычно, не понимал, к чему ведет Пендергаст. Он даже толком не понимал, о чем он говорил. 
— Так как вы его взяли?
— Если будет уместно поздравить себя в подобной ситуации, то я скажу, что горжусь своей финальной хитростью, которая должна была израсходовать все патроны в моем оружии, тем самым обеспечив моему противнику ложное чувство безопасности. Это побудило его броситься в омут с головой и заглотить мою последнюю наживку. 
— Так, где же он?
— В подвале Здания 93, в комнате, которую он когда-то очень хорошо знал. Это комната, в которой врачи превратили его в того человека, которого мы знаем сегодня. 
Ноги д’Агосты, наконец, были освобождены, и он поднялся. Его трясло от холода. Озмиан бросил его одежду на стул, и теперь лейтенант направился за ней. 
— Там его превратили в человека, которого мы знаем сегодня? Что это значит? 
— Когда ему было двенадцать, он оказался подопытным кроликом в жестоких экспериментальных методах применения электрошока в этой самой клинике. Лечение уничтожило его кратковременную память, как это обычно и бывает. Но воспоминания — даже самые глубоко погребенные — никогда не угасают до конца, и мне удалось воскресить в нем эти воспоминания. 
— Шоковая терапия? — спросил д’Агоста, натягивая пальто. 
— Да. Насколько вы можете вспомнить, он утверждал, что в Кингз-Парке с ним ничего подобного не делали. Когда он освободил меня, я понял, что все обстояло иначе. Я знал, что он получал это лечение, просто не помнил об этом. В архивах подвала я обнаружил отчет следователя, в котором излагались пункты экспериментального лечения, и в нем был описан весь сценарий, все слова, с помощью которых врачи успокаивали бедного мальчика и убеждали его сесть на шоковый стул. По всему выходит, что Озмиан получил усиленный  курс такого лечения. Обычная дозировка составляла четыреста пятьдесят вольт на девять десятых ампер за полсекунды. У нашего друга напряжение было таким же, а сила тока превышала норму в три раза, и длилось это не менее десяти секунд. Кроме того, электроды воздействовали на всю верхнюю поверхность черепа. Пациент бился в судорогах в течение еще многих минут после процедуры. Я бы предположил, что лечение значительно повредило его правую супрамаргинальную извилину. 
— Что это?..
— Часть мозга, которая отвечает за сочувствие и сострадание. Возможно, это повреждение мозга может объяснить, как этому человеку удалось убить и обезглавить собственную дочь и получать удовольствие от убийства людей. А теперь, Винсент, пожалуйста, используйте вашу рацию и вызовите сюда подкрепление. Я сделаю то же самое с Бюро. Нам следует сообщить о жестоком убийстве федерального агента и задержанном преступнике. К сожалению, убийца сейчас полностью погрузился в свое безумие, и общаться с ним придется с большой осторожностью. 
Он обернулся, собрал свою одежду и снаряжение, которые валялись в углу. Замерев, д’Агоста наблюдал, как Пендергаст смотрит на труп Лонгстрита. Затем агент сделал медленный, скорбный жест — своеобразный поклон — после чего повернулся к д’Агосте. 
— Дорогой друг, я почти подвел вас. 
— Ни в коем случае, Пендергаст. Не скромничайте и не наговаривайте на себя. Я знал, что вы не оставите этому ублюдку шансов. 
Пендергаст отвернулся, чтобы д’Агоста не мог видеть выражение его лица. 

65

Брайс Гарриман пробрался сквозь обширный, густонаселенный отдел новостей «Пост» и остановился в дальнем его конце перед кабинетом Петовски. Это была вторая внеплановая встреча, на которую его вызвали. Это было не просто необычно — это было неслыханно. Когда он получил сообщение — больше напоминающее повестку в суд — все облегчение, которое он испытал после того, как его совершенно внезапно выпустили из тюрьмы, испарилось. 
От этого не следовало ждать ничего хорошего.
Он сделал глубокий вдох, собрался с силами и постучал. 
— Войдите, — прозвучал голос. 
На этот раз Петовски был в своем кабинете один. Он сидел за столом, покачиваясь на стуле, и играл с карандашом. Удостоив Гарримана мимолетным взглядом, он снова отвел глаза и сосредоточился на своем бессмысленном занятии. Сесть он своему репортеру не предложил. 
— Ты читал о пресс-конференции, которую устроило управление полиции этим утром? — спросил он, продолжая покачиваться на стуле. 
— Да. 
— Убийца — Палач , как ты его окрестил — оказался отцом первой жертвы. Это был Антон Озмиан. 
Гарриман снова сглотнул — более болезненно. 
— Что ж… я понимаю. 
— Ты понимаешь . Я так рад, что ты наконец-то… понимаешь , — Петовски поднял взгляд и уставился на Гарримана. — Антон Озмиан. Ты бы назвал его религиозным фанатиком?
— Нет. 
— Ты сказал, что он убивал, цитирую, «чтобы проповедовать  городу»? 
Гарриман внутренне сжался, услышав свои собственные слова. 
— Нет, не сказал бы. 
— Озмиан, — Петовски щелкнул карандашом и сломал его пополам, с отвращением выбросив обломки в мусорную корзину, — никак не вписывался в твою теорию. 
— Мистер Петовски, я… — начал Гарриман, но редактор поднял палец, призывая к тишине. 
— Оказывается, Озмиан не пытался отправить Нью-Йорку никакого послания. Он не обличал коррумпированных, развращенных людей, вроде себя самого, и не пытался донести какое-либо предупреждение массам. Он не делал заявлений о том, насколько разобщена наша нация, не пытался сказать, что обычные рядовые граждане не будут больше терпеть гнет богачей. Он ведь был  одним из них! — Петовски фыркнул. — И теперь все мы здесь, в «Пост» выглядим как полные идиоты. И все это благодаря тебе.
— Но ведь полиция тоже… 
Небрежный жест заставил его умолкнуть. Петовски нахмурился и продолжил. 
— Ладно. Я слушаю. Теперь у тебя есть шанс объяснить ту белиберду, которую ты написал, — он замолчал, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. 
Гарриман отчаянно размышлял, но ничего не приходило ему в голову. Он обдумывал это уже не раз до прихода сюда — с того самого момента, как услышал новости. Но в последнее время на него свалилось слишком много потрясений — арест, обвинение, последовавшее освобождение и новость, что теория о Палаче была неверной — все это оставило его сознание полностью опустошенным.
— У меня нет оправданий, мистер Петовски, — выдавил он, наконец. — Я разработал теорию, которая, казалось, соответствовала всем фактам. Ее даже взяла в оборот полиция. Но я ошибся. 
— Теория, которая еще, к тому же, вызвала странные беспорядки в Центральном Парке. И в этом копы теперь тоже обвиняют нас.  
Гарриман опустил голову. 
После долгого молчания Петовски глубоко вздохнул. 
— Что ж… по крайней мере, это честный ответ, — сказал редактор, сев прямо. — Хорошо, Гарриман. Вот, что ты сделаешь. Ты используешь свой изобретательный ум для своей работы и перестроишь свою теорию так, чтобы она соответствовала Озмиану — и тому, что он на самом деле  делал. 
— Я… не уверен, что понимаю. 
— Это называется «перестроение». Ты сделаешь выдержку из имеющихся данных, уплотнишь и обработаешь факты. Ты заставишь свою теорию работать в другом направлении, поразмышляешь о мотивах Озмиана, о которых, возможно, не упомянула на своей пресс-конференции полиция. Добавишь несколько фактов об этих волнениях в Центральном Парке и объединишь это все в один крутой репортаж, который заставит общественность думать, будто мы все это время держали руку на пульсе событий. Мы все еще «Город Бесконечной Ночи», находящийся под каблуками миллиардеров, которые потихоньку затягивают петли на наших шеях. Ясно? А Озмиан — это само воплощение жадности, извращенности, эгоизма и презрения, которые класс миллиардеров испытывает к обычным трудящимся жителям этого города. Все то же самое, что мы писали и до этого. Это и есть перестроение.  Понимаешь?
— Понимаю, — ответил Гарриман. 
Он собрался уходить, но оказалось, что Петовски не закончил.
— О, и Гарриман! 
Репортер оглянулся. 
— Да, мистер Петовски?
— Это повышение твоей ставки, которое я упоминал, помнишь? Я отменяю его. Задним числом. 
Когда Гарриман вернулся в отдел новостей, никто не поднял глаза ему навстречу. Все с головой погрузились в работу, сгорбились над ноутбуками и уткнулись в мониторы. Но как только Брайс добрался до двери, он услышал, как кто-то тихим голосом произнес: 
— Богатеи, вернитесь на путь истинный, пока не стало слишком поздно... 

66

Д'Агоста не спеша шел следом за Пендергастом по квартире Антона Озмиана в Тайм-Уорнер-Сентер. Как и огромный офис магната на Нижнем Манхэттене, его огромный кондоминиум с восемью спальнями находился практически в облаках. Только вид был другим: вместо гавани Нью-Йорка, снаружи и ниже его окон лежали игрушечные деревья, газоны и извилистые дорожки Центрального парка. Казалось, Озмиан отвергал такую банальность жизни, как проживание на уровне моря. 
Команда криминалистов уже давно пришла и ушла. Нашлось очень мало свидетельств убийства Грейс Озмиан, которые можно было бы задокументировать, и теперь здесь осталось только несколько экспертов полиции Нью-Йорка, фотографирующих здесь и там, делающих записи и переговаривающихся между собой шепотом. Пендергаст с ними даже не разговаривал. Он прибыл с длинным рулоном архитектурных чертежей под мышкой и с небольшим электронным прибором — лазерной линейкой. Сейчас он разложил планы на черном гранитном столе, находящемся в огромной гостиной — индустриальный стиль кондоминиума был похож на дизайн офисов «ДиджиФлуд» — и стал их очень подробно изучать, время от времени выпрямляясь, чтобы окинуть взглядом окружающую его комнату. Наконец, он поднялся и измерил комнату с помощью лазерной линейки, обошел несколько соседних помещений, сделав замеры и там, после чего возвратился.
— Любопытно, — заметил он.
— Что? — спросил д’Агоста. 
Но Пендергаст отвернулся от стола и подошел к длинной стене, заставленной полированными книжными шкафами из красного дерева, которые здесь и там перемежались предметами искусства, стоящими на постаментах. Он медленно прошествовал вдоль книжных шкафов, затем отступил на минутку, как дилетант, изучавший в музее картину. Д'Агоста наблюдал за агентом, одновременно недоумевая, что именно тот задумал. 
Два дня назад, когда Пендергаст появился за несколько минут до того, как лейтенант собирался взлететь на воздух, д’Агоста в основном чувствовал огромный прилив облегчения оттого, что он, в конце концов, не умрет самым унизительным и позорным способом. С тех пор у него было много времени обдумать случившееся, и его чувства заметно усложнились.
— Хм, послушайте, Пендергаст... — начал он.
— Одну секунду, Винсент.
Пендергаст снял с подставки небольшой римский бюст, а затем вернул его на место. Он продолжил дальше исследовать ряд книжных шкафов — нажимая тут, надавливая там. Через несколько секунд он остановился. Один из предметов особенно привлек его внимание. Он потянулся к нему, снял и заглянул в пустой отсек, оставшийся под ним. Он засунул руку в пустоту, что-то нащупал и, видимо, нажал. Послышался громкий щелчок замка, а затем вся секция книжного шкафа отъехала вперед, отделившись от стены.
— Напоминает ли это вам некую библиотеку, которую мы оба хорошо знаем, а, Винсент? — пробормотал Пендергаст, настежь распахивая полку на хорошо смазанных петлях.
— Что за чертовщина?
— Некоторые несоответствия в чертежах этого кондоминиума заставили меня подозревать, что здесь может находиться потайная комната. Мои измерения доказали это. И эта книга... — он поднял потрепанный экземпляр «Людоедов из Цаво» Дж. Г. Паттерсона, — казалась слишком громкоговорящей, чтобы ее можно было не заметить. Что касается того, что я нашел — разве вы не думаете, что до сих пор в этой головоломке отсутствует один большой фрагмент?
— Хм, нет, не совсем. 
— Нет? А что насчет голов?
— Полиция думает... — д’Агоста ошеломленно замолчал. — О Господи. Только не здесь. 
— О, да! Здесь!
Вытащив из кармана фонарик и включив его, Пендергаст зашел в темное пространство, притаившееся за откидным книжным шкафом. Подавив чувство страха, д’Агоста последовал за ним. 
Маленькая ниша привела их к двери из красного дерева. Пендергаст открыл ее, явив небольшую комнату неправильной формы, шириной около шести футов и длиной пятнадцать футов, с деревянной обшивкой и персидским ковром. Когда луч фонаря агента обвел комнату, взгляд д’Агосты сразу же захватило причудливое зрелище: на правой стене была установлена серия мемориальных досок и на каждой из них стояла человеческая голова. В этой экспозиции все выглядело странным и застывшим в своей неподвижности совершенства: красиво сохранившиеся головы, блестящие стеклянные глаза, свежая, естественного цвета кожа, тщательно расчесанные и уложенные волосы, вощеные лица и — что смотрелось особенно гротескно — небольшая улыбка... выражение, которое Палач придал каждой из своих жертв. В воздухе висел запах формалина. 
Под каждой мемориальной доской была привинчена небольшая латунная табличка, с выгравированным на ней именем. Несмотря на охватившее его омерзение, д’Агоста в то же время испытывал некое чувство очарования и последовал за агентом ФБР к жуткой стене небольшой тайной комнаты. 
«ГРЕЙС ОЗМИАН» прочитал он на табличке под первой головой: девушка, крашеная блондинка с удивительно красивым лицом, красной помадой и зелеными глазами. 
«МАРК КАНТУЧЧИ» прочитал он мемориальную надпись под второй головой: пожилой, седой, грузный мужчина с карими глазами и странной, кривоватой улыбкой. 
Вереница выставленных голов все продолжалась, уводя своих зрителей вглубь секретной комнаты, пока они не добрались до единственной пустой мемориальной доски. Под ней так же была латунная табличка. 
«АЛОИЗИЙ ПЕНДЕРГАСТ» прочитал лейтенант надпись, выгравированную на ней. 
В дальнем конце комнаты стояло шикарное кожаное кресло с небольшим столиком рядом с ним, на котором стоял хрустальный графин и бокал для бренди. Рядом со столом возвышалась стеклянная лампа Тиффани. Пендергаст подошел к ней и, потянув за шнур, включил ее. Комната внезапно осветилась мягким светом, шесть выставленных голов, отбросили на потолок чудовищные тени.
— Комната трофеев Озмиана, — пробормотал Пендергаст, возвращая фонарик обратно в карман. 
Д'Агоста сглотнул. 
— Сумасшедший сукин сын.
Он не мог оторвать глаз от пустой мемориальной доски в конце ряда — той, которая была предназначена для Пендергаста.
— Сумасшедший, да, но надо отдать должное, это был человек необычайного криминального мастерства — крушил защиту, скрывался на виду, исчезал почти бесследно. Возьмите, к примеру, очень дорогую силиконовую маску, которую он, должно быть, использовал для того, чтобы сыграть роль Роланда МакМерфи. Дополните эти навыки чрезвычайным интеллектом, полным отсутствием сострадания и сочувствия и высокой степенью амбиций, и вы получите психопата высшей категории.
— Но кое-чего я все-таки не понимаю, — сказал д’Агоста. — Как он забрался в дом Кантуччи? Я имею в виду, что таунхаус жертвы представлял собой крепость: и специалист по безопасности Марвин, и все остальные утверждали, что только работник «Шарп и Гунд» мог пройти мимо сигнализацию и датчиков.
— Это не так уж сложно для такого компьютерного гения, как Озмиан, в полном распоряжении которого в любое время дня и ночи была целая команда хакеров, не просто очень хорошо оплачиваемых, но и подвергавшихся шантажу со стороны своего работодателя за их предыдущие хакерские преступления. И все это происходило в одной из самых продвинутых и мощных интернет-компаний мира, имеющей доступ ко всем новейшим цифровым технологиям. Посмотрите, что он и его люди сделали, чтобы оклеветать этого репортера, Гарримана. Дьявольски выдающаяся работа. Наличие под рукой такого мозгового центра, сделало бы проникновение в резиденцию Кантуччи не таким уж трудным делом.
— Да, это имеет смысл.
Пендергаст повернулся, чтобы уйти.
— Хм, Пендергаст? 
Агент повернулся.
— Да, Винсент?
— Я думаю, что я должен перед вами извиниться. 
Пендергаст вопросительно изогнул брови.
— Я был глуп, я отчаянно нуждался в ответах — все, начиная мэром и заканчивая всеми остальными, обещали надрать мне задницу... Я повелся на эту проклятую теорию мотивации репортера. И затем я отмахнулся от вас, когда вы попытались предупредить меня, что она была ошибочной…
Пендергаст вскинул руку, пытаясь заставить его замолчать. 
— Мой дорогой Винсент, теория Гарримана на самом деле выглядела весьма привлекательно и отвечала всем фактам, но дальше этого дело не зашло, и вы не были единственным, кто принял ее. Урок для всех нас: все не так, как кажется.
— Это точно, — д'Агоста кивнул на ужасный ряд трофейных голов. — Я и за миллион лет не додумался бы до этого.
— Поэтому наш отдел поведенческого анализа не смог составить профиль убийцы. Потому что он не был, психологически говоря, серийным убийцей. Фактически он был sui generis .
— «Милый, добрый»? Вы о чем? Что за хрень?
— Просто старое латинское высказывание. Оно означает «уникальный, единственный в своем роде». 
— Давайте уйдем отсюда, я не могу здесь больше находиться. 
Пендергаст последний раз взглянул на пустую мемориальную доску со своим именем.
— Sic transit gloria mundi , —прошептал он на латыни. 
Затем он отвернулся и быстро вышел из маленькой комнаты ужасов.

***

Они вернулись в обширную гостиную апартаментов Озмиана с ее прекрасными видами. Д'Агоста подошел к окну и глубоко вздохнул.
— Как бы я желал забыть некоторые вещи.
— Стать свидетелем зла — значит стать человеком. 
Пендергаст присоединился к нему у окна, и они некоторое время просто молча любовались видом. Зимний пейзаж Нью-Йорка был залит бледно-желтым светом умирающего дня.
— Как это ни странно, но этот осел Гарриман был прав в отношении богачей, разрушающих этот город, — сказал д'Агоста. — Это даже в некотором роде смешно, что убийца оказался одним из них — очередным супер-богатым, отъявленным ублюдком, получавшим свои радости за счет жизни всех остальных. Я хочу сказать, вы только взгляните на это место! Оно вызывает у меня тошноту: все эти надменные задницы в своих пентхаусах, уверенные в том, что они господствуют над городом, только потому, что имеют лимузины, шоферов и дворецких...
Его голос внезапно оборвался, и он почувствовал, как его лицо заливает яркий румянец.
— Простите. Вы же знаете, что я не имел в виду лично вас. 
И тут он впервые услышал смех Пендергаста.
— Винсент, если перефразировать высказывание одного мудреца: «важно не содержание банковского счета, а важен сам характер». Пропасть между богатыми и рядовыми обывателями — ложная дихотомия — и она-то и скрывает настоящую проблему: в мире много злых людей, как богатых, так  и бедных. Вот это  и есть реальная пропасть — между теми, кто стремится делать добро, и теми, кто заботится только о себе. Деньги всего лишь усиливают вред, который могут нанести богатые, и, конечно же, позволяют им проворачивать свои темные делишки и злодеяния на виду у всех нас.
— Так в чем же ответ?
— Перефразирую другого мудреца: «Богатые всегда будут среди нас». Получается, что на этот вопрос нет однозначного ответа. Мы можем лишь постараться не использовать наши деньги в качестве инструмента угнетения и подрыва демократии. 
Д'Агосту удивило то, куда завели их эти странные рассуждения.
— Да, но этот город, Нью-Йорк, меняется. Теперь только богатые могут позволить себе Манхэттен. Бруклин и даже Куинс катятся к тому же. Где обычные работяги, как я, будут жить через десять, двадцать лет?
— Для этого есть Нью-Джерси. 
Д'Агоста вздохнул. 
— Вы шутите, не так ли?
— Боюсь, что комната ужасных трофеев вызвала у меня неуместный сарказм. 
Д'Агоста немедленно все понял. Это напомнило ему тех судмедэкспертов, которые, находясь рядом с выпотрошенной жертвой, лежащей на каталке, травили шутки о спагетти и фрикадельках. Так или иначе, им просто было жизненно необходимо неким образом изгнать ужас того, что они только что видели, и это достигалось неуместными шутками.
— Вернемся к делу, — поспешно сказал Пендергаст, — я должен признаться, что чувствую себя поверженным и получившим по заслугам.
— В смысле?
— Озмиан обвел меня вокруг пальца. Пока он не попытался подсунуть нам Хайтауэра, я и не думал, что он может быть нашим подозреваемым. Это будет беспокоить меня еще очень и очень долго.

Эпилог

Два месяца спустя  
Заходящее солнце золотило отроги отдаленной индийской гряды Гималайских гор, бросающих длинные тени на предгорья и каменистые долины. В штате Химачал-Прадеш у основания хребта Дхауладхар, примерно в пятидесяти милях к северу от Дхарамсалы, стояла тишина, только издали доносились звуки тибетских длинных труб, призывающих монахов к молитве. 
Дорога выходила из кедровых лесов и вливалась в извилистый серпантин, вьющийся между неприступными скалами и утесами, начиная свое долгое восхождение к вершине Хануман-джи-Ка-Тиба или — как ее еще называли — Белой горе, самому высокому пику гряды, вздымавшемуся на высоту 18 500 футов. Примерно через две мили почти невидимая тропа отделялась от главной дороги и, уводя от подъема, огибала отвесный склон, как будто прорезанный в скале, после чего еще несколько раз делала сужающиеся повороты, от которых замирало сердце, пока, наконец, не доходила до скалистого мыса. На этом месте уже много сотен лет стоял большой монастырь, построенный из дикого камня и едва различимый на склоне горы, которая его окружала. Резные украшения его покатых бастионов и остроконечных крыш, выглядели почти полностью изношенными временем и погодой. 
Констанс Грин проводила время в маленьком патио, расположенном наверху монастыря и с трех сторон окруженном колоннадой, которая открывала прекрасный вид на раскинувшуюся внизу долину. Она сидела неподвижно, наблюдая, как мальчик четырех лет играет у ее ног. Он укладывал ряд молитвенных четок в узор восхитительной сложности, удивительной для ребенка его возраста. 
Сейчас трубы изда  ли второй печальный аккорд, и в затемненном дверном проеме появился некто: мужчина чуть старше пятидесяти, одетый в мантию буддийского монаха алого и шафранного цветов. Он взглянул на Констанс, улыбнулся и кивнул.
— Время пришло, — сказал мужчина на английском языке с небольшим тибетским акцентом.
— Я знаю. 
Она раскрыла объятия, и мальчик поднялся и обнял ее. Констанс поцеловала его в лоб, и затем по очереди в обе щеки, после чего отпустила его и позволила монаху по имени Церинг взять его за руку и, миновав весь двор, отвести в цитадель монастыря. 
Отпершись на одну из колонн, Констанс посмотрела на необъятную, горную панораму. Откуда-то снизу она услышала шум: голоса, ржание лошади. Видимо, в монастырь приехал посетитель. Констанс не обратила на это никакого внимания. Она окинула вялым взглядом далекий лес, росший у подножия гор и потрясающие отроги Белой горы, которая высилась рядом с ней. Запах сандалового дерева стал разноситься вместе со знакомыми звуками песнопений. Посмотрев на обширную панораму, она ощутила — как это часто бывает в наши дни — смутное чувство неудовлетворенности, потребности свершения, решения поставленной задачи. Ее беспокойство озадачило ее: она была со своим сыном, в прекрасном и спокойном месте, походящим для медитативных размышлений и созерцаний. Чего еще ей было желать? И все же ее беспокойство только усиливалось.
— Введи меня во все возможные несчастья, — тихо пробормотала она древнюю буддийскую молитву. — Только таким путем я смогу превратить зло в добро. 
Теперь голоса зазвучали в темном проходе позади нее, и она обернулась. Через мгновение во двор вошел высокий мужчина, одетый в пыльный костюм для путешествий. 
В изумлении Констанс вскочила на ноги.
— Алоизий!
— Констанс, — откликнулся он. 
Он направился к ней быстрым шагом, но затем внезапно остановился, как будто почувствовал неуверенность. После неловкой заминки он жестом предложил ей расположиться на зубчатых стенах. Они сидели бок о бок, и она просто смотрела на него — слишком удивленная его внезапным и неожиданным появлением, чтобы говорить.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, спасибо.
— А твой сын? 
Ее лицо засияло.
— Он самый прекрасный мальчик на свете: он очень быстро учится, буквально излучает счастье и к тому же полон доброты и сострадания. Чтобы встретиться с ним с холмов спускаются дикие животные и птицы, они совершенно его не боятся, а он выходит к ним и кормит их с рук. Монахи говорят, что он — воплощение всех их надежд и даже больше. 
После этого рассказа отчего-то было сложно продолжить разговор. На патио опустилось неловкое молчание. Пендергаст выглядел странно неуверенным. Казалось, ему потребовалось собрать в кулак все свои силы, чтобы снова заговорить.
— Констанс, мне нелегко… и я не могу в достаточной мере изящно выразить словами то, что должен сказать. Поэтому я скажу как можно проще. Ты должна вернуться со мной. 
Эта просьба оказалась еще более неожиданной, чем его приезд сюда. Констанс так и не нашла, что ему ответить. 
— Ты должна вернуться домой.
— Но мой сын…
— Его место здесь, среди монахов, в качестве Ринпоче. Ты только что сказала, что он превосходно подходит для этой роли. Но ты не монах. Твое место в мире — в Нью-Йорке. Ты должна вернуться домой. 
Она глубоко вздохнула.
— Все не так просто.
— Я понимаю.
— Есть еще один вопрос, который надо обсудить... — она запнулась, не находя слов. — Что именно будет… что это будет значить для нас ? 
Совершенно неожиданно он взял ее руки в свои.
— Я не знаю.
— Но как ты пришел к такому решению? Что произошло?
— Я избавлю тебя от подробностей, — сказал он. — Но совсем недавно была ночь, когда я с полной уверенностью знал, что вот-вот умру. Понимаешь, я знал  это, Констанс. И в тот момент — в те последние минуты жизни — внезапно я подумал о тебе. Позже, когда опасность миновала, и я понял, что, в конце концов, буду жить, у меня было время подумать о случившемся. Тогда я понял, что жить без тебя… оно того не стоит. Мне нужно, чтобы ты была рядом со мной. Какими именно будут наши отношения: как у опекуна и подопечной? Дружескими или... я не знаю... нам еще предстоит это решить. Я... я только прошу, чтобы в этом вопросе ты набралась терпения. Но, несмотря на это, остается еще один факт: я не могу жить без тебя . 
Пока он говорил, Констанс пристально всматривалась в его лицо. В выражении его была заметна напряженность, и в сверкающих, напоминающих лед, серебристых глазах застыл взгляд, который она раньше никогда не видела. 
Он крепче сжал ее руки.
— Пожалуйста, поехали домой. 
Долгое время Констанс молчала, не сводя с него глаз… а потом — почти незаметно — кивнула.